?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (4/3): Нормальные люди (2)


ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ



 

Этюд третий

Нормальные люди (2): Восстание масс

 

Поначалу я хотел дать Володе-казаху другое имя. Потом передумал. Володя не имеет дела с интернетом, а его знакомые, если и наткнутся на этот мой текст, меня выдавать не станут. А коли выдадут, что тут страшного? Володя стал героем литературного произведения. Разве это плохо? Я знаю массу людей, которым бы хотелось ими стать. Меня нередко спрашивают, узнавши о моем писательском труде: «А я там буду?» Массы убеждены, что писатели только тем и занимаются, что выводят в сочинениях собственных знакомых.

Встречаются и более амбициозные личности. Например, Ольга Плющенко, угрюмая двоечница с отделения истории партии, до сих пор не осознавшая того, что она была двоечницей. Ведь в ее зачетке стояли одни четверки. Так вот Ольга Плющенко, проработавшая лет десять учительницей в школе, где ее достижением было то, что она успевала прочесть к уроку параграф, который потом не без ошибок пересказывала детям… Ольга Плющенко, которая, перебравшись из Томска в Москву и устроившись по протекции товароведом, потом еще лет пять сообщала всем, как она счастлива, что ей не надо стоять в тридцатиградусный мороз на остановке… Ольга Плющенко, среди «друзей» которой были преимущественно кавказские торговцы, но и русские порою случались и даже был один пассивный гомосек, предмет ее особой гордости, поскольку превращал Ольгу Плющенко в глазах Ольги Плющенко в прогрессивную женщину, чуждую предрассудков… Словом, несостоявшаяся истпартчица, бывшая учительница, а ныне товаровед Ольга Плющенко неоднократно говорила знакомым, что хотела бы написать роман. О себе. Потому как жизнь ее необычайна интересна. Мне немедленно вспоминался Наполеон с его сакраментальным: «Какой роман моя жизнь!»

 

Я не люблю Ольгу Плющенко. Не потому, что она была училкой, – я и сам пожевал горького школьного хлеба. Не потому, что мерзла на томской «Бетонке», – я и сам там намерзся вдоволь. Не потому, что работает товароведом, – мне довелось поработать редактором книжной программы, что было ничуть не лучше, но платили гораздо меньше. И даже не потому, что среди Ольгиных мужчин был пассивный гомосексуалист. Среди немногих моих подруг лесбиянок, правда, не было – но не минус ли это на сегодняшний день?

Ее знакомый педик однажды заявил – таким тоном, словно сам додумался до этого, – что есть люди, которые любят, а есть те, что позволяют себя любить. Вот он, добавил педик гордо, позволяет Антону себя любить. Мне и Светке, второй моей жене, тогда еще не бывшей, сразу же захотелось спросить: «Куда?»

Не подумайте плохого, я человек толерантный. Во всяком случае, стараюсь им быть. Знаю, что среди гомосексуалов тоже есть одаренные люди*. (Помню, один болван с пеной у рта доказывал, что все театральные режиссеры педерасты. Мне доподлинно известно – это неправда.)  Я допускаю даже, что немалой части вполне себе обычных женщин свойственна известная… как бы это сказать… подавляемая главным образом культурными традициями. Отдавая безусловное предпочтение классике (как писал когда-то Фредро,  «a całą sztuką narzędzie sprężyste»), они могут позволить себе проявление нежности по отношению друг к другу. Cудить о подобных вещах не берусь. От проблем однополой любви я далек. Ни в одной из книжек, над которыми работаю, я их не затрагиваю, настолько они мне неинтересны.

Но гомосексуальные манифестации смешат и раздражают. Как проявление воинствующего идиотизма и отрицание интимности. Мало ли у кого какие бывают наклонности? Кому-то, может, нравится спать с чужими женами. (Чужие жены имеют ценное преимущество – они не требуют жениться и стремятся всё быстро забыть.) И что теперь? Устраивать парад любителей адюльтера? Это ведь возмутительно – косное общество не признает их особых гражданских прав…

Потом своего юридически признанного места под солнцем потребуют любители малолетних. Почему бы и нет, чем они хуже других? Знаете учительский анекдот? «Чем педофил отличается от педагога? Правильно, он любит детей». За педофилами двинутся скотоложцы. Светские дамы с любимыми догами и пастухи с дорогими им козами. Трансляция парада завершается титром: «Во время демонстрации ни одно животное не пострадало». А еще есть мастурбанты, онанисты и прочие тихие дрочеры… Почему им приходится таиться по квартирам, а не ублажать себя средь бела дня, подобно Диогену Синопскому в сочинении Диогена Лаэртского?** Где-нибудь на детской площадке, давая пример подрастающему поколению. «Ну-ка, ребята, кто дольше, ну-ка, ребята, кто дальше?»

Ольгин гомосек не был абсолютным гомосеком. Его не колбасило при приближении к женщине на расстояние менее пяти сантиметров, как Арека в «Маронских любовниках» Цывинской. Он был гомосек безыдейный и беспринципный. Он был бисексуал. Не в традиционном клиническом смысле (гермафродит), а в нынешнем – человек, успевающий на обоих сексуальных фронтах. Он пассивно позволял любить себя Антону, но при этом активно полюблял Ольгу Плющенко. Он был многовекторен, как внешняя политика Украины. Как говорится, наш пострел... Нет, вы поймите, я не осуждаю. Я просто веселюсь. Pękam ze śmiechu.

Вернемся, однако, к Ольге. Ей богу, она того стоит.

Перебравшись в Москву, Ольга попала в «Азбуку вкуса». «Элитарный магазин», – подчеркивала она, принося с собою в гости вино или сладости, полученные ею, товароведом, на халяву. Я хотел сказать – на пробу. Кроме друзей-кавказцев и друга-гомосека, у Ольги имелся еще один друг, более постоянный, по имени Глеб Кузовков. С ним она жила в совместно снимаемой ими квартире, куда он приезжал на десять месяцев из Новосибирска, чтобы поиграть на бирже, сидя в интернете. Когда-то он Ольге серьезно помог. У них было что-то вроде романа. Помимо Ольги, у Глеба имелась супруга и учившаяся во Франции дочь.

В Ольгиных глазах Глеб являлся интеллектуалом. Ее он потрясал историческими познаниями. Человека, который, имея диплом истфака, ни о чем ни черта не знает, потрясти бывает очень просто. Ольга Плющенко смотрела ему в рот.

Известно, что историю знают все. Прочтут статью в журнале «Техника – молодежи» – и знают. А уж если в журнале «Наука и жизнь»… Вот и занимавшийся оптикой Глеб чего-то там читал, как и всякий образованный человек. Он был когда-то научным работником, а потому не читать не мог. Чем еще заняться на работе научному работнику? Сам был таким, знаю.

Ольга очень хотела, чтобы я и Глеб когда-нибудь поспорили. Говорила мне об этом раз десять. Ей мечталось устроить этакий гладиаторский поединок, в котором бы историк выступил против физика. Интеллектуальное шоу. В качестве предмета дискуссии ей виделось место России в мире и судьбы мировой демократии. Ведь Глеб Кузовков считал себя борцом с советским режимом. Его даже в психушке держали, как Новодворскую, гордо объясняла мне Ольга.

Мне не хотелось спорить с Кузовковым. Ответ на вопрос «почему?» содержится в этюде о Володе-казахе. Идеи научного работника Кузовкова были не более сложными, чем идеи сварщика со стройки. Они разнились лишь в деталях и акцентах. Идейному борцу Кузовкову был чужд антисемитизм, который Володе, считавшему себя мусульманином (не потому ли он не пил?) был в высшей степени свойствен.

В кратчайшей формулировке идеи Глеба Кузовкова звучали бы так. Россия всегда и во всем виновата. В ней нет свободы и уважения к правам человека. И всё. Больше ничего я от него не слышал.  Как-то он попытался внушить свои куцые взгляды мне. В качестве аргумента приведен был следующий тезис: когда у нас свирепствовал царь Иван Грозный, в Англии действовал Билль о правах. Мы с Борисом Павленко, а дело было в гостях у Бориса, вежливо уткнулись в тарелки. Кузовков, похоже, сообразил, что ляпнул какую-то глупость, и больше в нашем присутствии исторических тем не затрагивал. Мы пожалели его, не стали с ним спорить. Дискредитировать в глазах Ольги Плющенко.



Кузовков был из тех, кто в любом конфликте, участником которого могла бы стать Россия, неизбежно занимает сторону противника. Автоматически, не задумываясь. Будь то Саакашвили в Осетии или Ющенко в вопросе о русском языке. Ибо Россия – это зло, а русские «нация очень глупая-с». (Забавно, что за границей, особенно в братской Польше, многие внимательно читают Достоевского и, соответственно, знают, что такое Смердяков. Но нисколько не смущаются общением с его наследниками. Кем нужно быть, чтобы прослыть хорошим русским? Правильно, тем, кто дает понять, что страна его говно и народец в ней соответствующий – но лично сам он совсем не такой.)

Однажды Светка неосторожно спросила Глеба, специалиста по оптике, о фотоаппаратах. Какой бы нам лучше купить? Спросила не столько по необходимости, сколько для поддержания беседы. А то ведь сидит человек, скучает. Ответа Глеб не дал. Возможно, потому что не знал, в чем ничего криминального нет. Мало ли чего не знаю я. Скажем, о дзэн-буддизме я не имею ни малейшего представления и смело могу в том признаться. Но Глеб был не из тех, кто не знает ответов. И он ответил лекцией по оптике. Тоже, прямо скажем, не блестящей. Но Глеб считал, что для невежд вроде нас сойдет. Ведь сходили для Ольги Плющенко его исторические высказывания. Для Ольги, с ее историческим образованием и отсутствием троек в приложении к диплому.
                С тех пор мы с Глебом не говорили ни о чем.


           

Полагаю, что Глеб и Ольга сильно бы удивились, прочти они написанное мной. Ольга бы не согласилась, что она «угрюмая». Себя она считает хохотушкой и резвушкой. Она действительно очень громко смеется. Фактически ржет. Как польские красавицы в «Тарасе Бульбе» Бортко и в «Заставе Жилина» Пичула. А Глеб бы наверняка поразился тому, что мы не разглядели его интеллекта и не признали ученых заслуг. Но я не могу признать его заслуг перед наукой. Я ничего не понимаю в оптике.

Однако пора кончать. Не только с этим очерком, но и со всей первой частью.

Оля, когда я умру, положи мне на гроб цветочек. Я сбыл твою мечту – запечатлел тебя в литературе. Помни об этом и будь благодарна.

 

******

 

Пятого августа, в среду я сижу в библиотеке Исторического института и набиваю письмо Малгожате. В августе библиотека не работает, но меня туда пропускают как «коллегу Марка Лапицкого». Приятно иметь привилегии. Хоть в чем-то и хоть иногда.

Написание требует времени. Я подыскиваю самые нейтральные слова, потому что сначала письмо будет прочитано посторонними людьми. Ведь я пишу его Малгосе на работу, в весьма солидное учреждение.

Сначала шапка, обращение к неизвестной мне женщине. Точнее, известной, знакомой по голосу, но я не знаю точно, к которой из двух. Знал бы, назвал бы по имени, пани Анна или пани Ольга. А так приходится обходиться без имен – не очень красиво, но ничего не поделаешь. «Уважаемая пани, прошу передать настоящее письмо пани Малгожате П.»

В письме к самой Малгосе я для пущей официальности также добавляю «уважаемая», даром что в предыдущем письме обошелся без подобных излишеств. «Уважаемая пани Малгожата, – пишу я ей, – я хотел бы поздравить вас с тем и тем-то. К сожалению, я до сих не имел такой-то возможности, поскольку то-то и то-то, и особенно последнее, было строго закрытым. Но по возвращении в Москву в конце августа я немедленно пойду туда-то и туда-то». Это только формальность, повод для разговора. Главное в следующем абзаце.

Я вожусь с ним довольно долго, стремясь добиться впечатления абсолютного равнодушия к исходу намеченного мною предприятия. Работу затрудняет отсутствие под рукой русско-польского словаря. Стилистические ошибки неизбежны. «Я также хотел бы информировать Вас, что с 31 июля я нахожусь в Варшаве. Если Вы помните о нашем разговоре, имевшем место 24 апреля там-то и там-то, и желаете продолжить нашу дискуссию…» Светка, вторая моя бывшая жена, наверняка бы спросила язвительно: «Теперь это называется дискуссией?» Между тем речь идет о совершенно невинной вещи. Пусть и не дискуссии. Впрочем, почему не дискуссии? Для дискуссии бы было в самый раз. Чем еще заниматься за этим, если не дискутировать?

Задумавшись надолго, я выбрасываю слово «наша». Рано говорить о чем-либо «нашем». Хотелось бы, но рано. «Если вы желаете продолжить дискуссию, я был бы очень рад, если бы Вы…» До чего же получается коряво и до чего же много этих дурацких «бы», но по-другому не выходит никак. Благодарение Богу, русскому «если» в моем письме по-польски соответствуют два слова: jeżeli и gdyby. «…Я был бы очень рад, если бы Вы воспользовались моим варшавским номером: +48 таким-то. Сам я позвонить Вам, к сожалению, не могу, поскольку… Если это не согласуется с Вашими планами, я бы очень просил Вас как-нибудь дать мне об этом знать. Буду рад любому Вашему ответу. С наилучшими пожеланиями, Виталий Ковалев».

Прочитав еще раз пять, я кликаю по «Отправить» – и теряю власть над своим улетевшим на улицу Ярача посланием.

 

Примечание

 

* Я имею в виду вовсе не Бориса Моисеева.

** «Рукоблудствуя на глазах у всех, он приговаривал: „Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот!”» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. V. 2: Диоген Синопский.)

 

Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=tvZcg1uoOSk

http://www.youtube.com/watch?v=gVqrwEAjZC0

http://www.youtube.com/watch?v=8Y6nOKPnsZw

Мне больше нравится первый вариант. Хулиганско-раздолбайский.

 

Картинки


1. Дворец культуры и науки. После недавней ликвидации торговых рядов на Маршалковской можно впервые за много лет увидеть его восточную сторону.

2. Лазенковский павлин.
3. Реклама: Здесь хорошая еда, а здесь твердые доказательства.

Далее:  

Intermezzo

Распорядок дня

http://vitali-kowaliow.livejournal.com/187351.html 

Comments