?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (6/4): Как я был бутлегером (окончание)


ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ




Этюд четвертый

Как я был бутлегером

(окончание)

 

Температура в тот день упала до пятидесяти градусов. В другое время я бы не выполз в такой собачий холод наружу. Но тут было дело чести. И потому я пошел. В жестокий мороз и полярную ночь.

Разумеется, я оделся. Натянул всё, что можно, под бриджи, засунул ноги в валенки, надел под китель свитер и упаковался в куртку спецпошива. (Это очень удобная куртка. На вате, с большим воротником, с капюшоном и с особым клапаном, закрывающим рот и нос. Если всё это поднять и застегнуть, будут видны лишь глаза.)

Мне предстояло пройти три километра по тундре, точнее по вившемуся среди тундры проселку. Потом полтора километра по шоссе. Потом – полкилометра по территории части. Далее задача была диверсантской – проникнуть незамеченным в бункер и передать заветную бутылку Сергею.

Невероятно, но путь оказался нетруден. Я отмахал его в течение часа, как и положено ходить пешеходу. Снег приятно скрипел под ногами (мне не хватает зимою в Москве сухого сибирского скрипа). Дошел в темноте до бункера, спустился по наружной лестнице к упрятанной в яме бронированной двери. И…

 

И обнаружил, что дверь заперта.

Я очень часто бывал на КП. И никогда эта дверь заперта не была. Возможно, ее закрывали во время учений, но во время учений я там не появлялся, сидел на посту среди тундры. Мысль, что эта дверь может быть закрыта в обычное время никогда не приходила мне в голову. Похоже, Сергею тоже.

И я совершил роковую ошибку. Теперь, крепкий задним умом, я понимаю, что должен был сначала подняться наверх, вытащить бутылку из мешка и спрятать ее в снегу. Это было рискованно, но все же оставляло надежду. И лишь потом спускаться и звонить. Я позвонил сразу.

Меня спросили – кто там? Я ответил, что я, рядовой Ковалев, пришел вот к своим товарищам... Очень убедительная версия. В пятидесятиградусный мороз тридцать первого декабря рядовой Ковалев, вместо того чтобы пьянствовать на теплом радиоцентре, тащится за пять километров в войсковую часть (какой нормальный солдат пойдет по собственной воле в часть?), потому что соскучился по товарищам…

Дверь медленно отворилась. Показалось встревоженное лицо незнакомого молодого бойца. Показалось и сразу же скрылось. Я осторожно вошел и медленно двинулся по коридору. Оставалось свернуть налево и пройти до комнатки, где ждал меня Сергей. И тут откуда-то справа вынырнул вдруг офицер. С довольно пакостной улыбкой на лице.

Я не помню его звания, имени и фамилии. Он останется безымянным героем.

«Куда идем?» – деликатно спросил он меня.

«Туда», – честно признался я. Как будто он не знал, куда я мог идти.

Второй вопрос понравился мне меньше.

«Чего несем?»

«Да ничего, – пожал я плечами, – я всегда с вещмешком хожу…»

Последнее заявление было истинной правдой. Я всегда мотался по окрестностям с мешком. В моем сидоре могло быть что угодно – от банки тушенки и пачки чая до дефицитнейших в то время «Мастера и Маргариты», выпрошенных мною на два дня в аэропортовской библиотеке. О, если бы в мешке были «Мастер и Маргарита»… Или хотя бы пятый том «Всемирной истории»...

Третий вопрос офицера был откровенно бестактен.

«А это что?»

Прежде чем спросить, офицер, нисколько не стесняясь, прошелся руками по сидору.

Я человек по натуре честный. И искренний, врать не люблю. Однако случай был не из тех. Есть такое понятие – «военная тайна». Если кто-то считает, что тайн я хранить не умею, он ошибается, и очень серьезно. Я попробовал сохранить.

Секретных агентов готовят заранее. Они разучивают легенды, пароли, явки. Максим Исаев никогда не забывал, что он штандартенфюрер Штирлиц. Аристократка Руст оставалась официанткой Коль – даже в момент самых страстных объятий с польским агентом Михалом… Тот, в свою очередь, помнил всегда, что он никакой не Михал, а гауптман Йохан Йорг… Я не был секретным агентом. Я не имел псевдонима. Я не придумал легенды. И явка была одна – Сергеева комнатенка. Там ждали мою бутылку. Возможно, уже не ждали. Я снова остался один.

Что такое не везет… Я сто раз заходил в этот долбаный бункер – и никогда ни одна собака не поинтересовалась, что у меня в вещмешке. И никогда он не был заперт. Но сегодня было 31 декабря. День повышенной готовности к возможным неприятным инцидентам.

«Так что у нас тут все-таки лежит?» – повторил неизвестный герой свой вопрос, ощупывая у меня за спиной нечто твердое, округлое, стеклянное.
            Я бодро ответил:
«Клей».

Далекому от СА восьмидесятых человеку данный ответ, несомненно, покажется идиотским. Однако не всё так просто, как сказал однажды президент Российской Федерации***. В армии мирного времени – а несмотря на Афганистан, время в стране было мирным – людям необходимо развеяться. Даже советским людям - чем они хуже других? Поскольку командование заботилось о досуге не слишком (где бары? где бордели? где стриптиз?), бойцы придумывали развлечения сами. Основных в ту пору было два. Подозреваю, что с тех пор изменилось немногое.

Первое – это, конечно, «дрочить» «молодых»****. (Пришлось взять в кавычки два слова подряд, некрасиво, но и слова не лучше). Один боец в родном подразделении, скрывая зависть к моей свободе, сказал мне однажды со вздохом: «И как ты там живешь без духов? Дрочишь-то кого? Так ведь можно со скуки подохнуть». Я не стал объяснять, что не хочу никого «дрочить», что я хочу лишь вернуться на Ленина 49. Он бы меня не понял. Хотя домой хотел не меньше моего.

Клей был связан со вторым развлечением солдатско-сержантских масс – неустанной подготовкой к «дембелю». Я не любил слово «дембель». На мой лингвистический вкус, оно имело неправильное происхождение – от слова «демобилизация». Между тем как в нашем случае имела место не демобилизация, а увольнение в запас. Мы ведь не были мобилизованными запасниками, мы были призванными срочниками. «Ты и тогда был занудой», – сказала бы Светка, моя вторая бывшая жена.

(Она постоянно упрекала меня в занудстве. Совершенно несправедливо. Просто я всегда стремился понять происхождение и значение слов. Если я не знал происхождения слова, я стеснялся его употреблять. Например, я очень долго не понимал, почему «блокбастер» называется «блокбастером». Значение знал, а происхождения не понимал. Пока не заглянул в обыкновеннейший англо-русский словарь и не выяснил, что blockbuster это сверхмощная фугасная бомба. То есть такая бомба, додумал я сам, которая в состоянии разрушить, to bust, целый дом, a block.)

Составной частью подготовки к «дембелю» являлось, как известно, создание дембельского альбома. Долгими зимними вечерами бойцы рисовали, клеили, точили какие-то железяки. В тайных фотолабораториях проявлялись и печатались снимки (фотоаппараты были нелегальными, в нашей части ПВО фототехника была строго запрещена). Разнообразные изделия и заготовки – «дембельский замес» – тщательно скрывались от начальства, которое, в свою очередь, стремилось их найти и уничтожить. Смысл этой игры мне оставался неясен. Всё равно дембеля уезжали с альбомами, оленьими рогами и в изуродованной униформе. («Ты ничего не понимаещщь, – сказал мне один черноглазый джигит, на груди которого висело штук десять чужих значков, – это же КРАСИИИИВО!») Сокрытия и поиски были всеобщим ритуалом. Офицеры тоже люди, и им тоже бывало скучно.  На севере, в бесконечную полярную ночь, во время однообразных и нудных дежурств. 

Для тех, над кем не капало, «замес» представлял абсолютную ценность, то ради чего они жили, страдали и мучились. Приведу характерный пример. В сентябре восемьдесят пятого в моем родном подразделении ночью сгорела баня. Мы ее страшно любили. Не армейская холодная баня, а настоящая, уютная, деревянная, теплая, достижение кого-то из недавних начальников. Подлинная трагедия, в самый канун зимы. Так вот, когда я рассказал о нашей бане в части, где числился в командировке, паренек, мой собеседник, прошептал с глубочайшим участием: «Это же охуеть, сколько там замесов пропало». Признаюсь со стыдом – я данного аспекта катастрофы не разглядел. Баня была важнее.

 «Клей» было первым, что пришло мне в голову. Теоретически я мог бы сказать о красках, о чем-нибудь другом. Мне пришел в голову клей. Я был ужасно далек от трудящегося над дембельским замесом народа, но клей был постоянно на слуху. Не худшая из выдумок. Однако неизвестного героя она не убедила.

«Доставай», – сказал он мне.

Я не был диверсантом Мищенко из «В августе сорок четвертого». Я не затянул завязки потуже и не сказал: «Доставайте сами». Я не приготовил к бою пистолет. Я начал медленно снимать злополучный мешок с плеча.

«Шевелись, шевелись, орел», – поторапливал офицер.

Бутылка «Столичной» была извлечена.

«Клей?» – спросил он меня издевательски, приподняв ее в левой руке. И добавил: «А теперь пиздуй. И чтобы духу твоего тут не было, пока я не сообщил куда следует».

Надо отдать ему должное. Он не стал задавать вопросов, кому я несу и зачем, не принуждал меня к «сотрудничеству». Он гуманно выпустил меня на волю. Он просто не допустил распития личным составом спиртного на дежурстве – как бы то ни было, боевом. Защитники воздушных рубежей нашей, пока еще социалистической родины остались трезвыми как стеклышко. Империалисты по ту сторону Ледовитого океана разочарованно скрипели зубами. Возможно, офицер также не допустил мордобоя, который могли устроить подвыпившие бойцы. Много ли им было надо после месяцев воздержания... Он был на самом деле прав. Кроме моей бутылки могла быть и грелка, и банка, или другая емкость, принесенная кем-то еще. За восемь месяцев до этого я сам стал жертвой «профилактики», устроенной принявшими на грудь старослужащими. Дежурный по роте сержант бил меня по шее стальными ножнами от штык-ножа. Видимо, несильно, шея не сломалась. Но было очень больно и стыдно.

Я вылетел из бункера и вновь окунулся в полярную ночь. Еще до наступления полудня, когда в небе забрезжило нечто, слегка напоминавшее рассвет, я вернулся на радиоцентр. Злой как черт, смертельно уставший и жалеющий о пропавшей десятке. Снял перед зеркалом шапку. И…

И моментально забыл о деньгах.

Подчеркну еще раз, для тех кто не помнит. На протяжении экспедиции моя голова была защищена: а) шапкой с опущенными и застегнутыми наушниками; б) застегнутым воротником искусственного меха; в) специальным клапаном (я называл его сопливчик); г) капюшоном. Я не ощущал ровным счетом никакого дискомфорта. Никакого холода. Только энтузиазм на пути туда и досаду по дороге обратно. Теперь же из зеркала на меня смотрел испуганный человечек с чудовищно огромными лиловыми ушами. Как говорится в народе, варениками. Или, по-польски, pierogami ruskimi. Уши начинали оттаивать и болеть.

«Хана тебе пришла», – резюмировал техник и предложил мне выпить с ним водки. От водки я отказался, тогда я еще не пил, а колбасы с майонезом съел. Уже не сожалея о десятке. Старый полезный совет: если болит голова, надо принять пургена.

Когда-то, в Лесосибирске, мои уши выдерживали холод до минус двадцати. Отец недовольно хмыкал, видя, как я не опускаю наушников: «Форсишь? Ну-ну». Раза два я их все-таки отморозил. Однако морозостойкости они не утратили. Вплоть до горестной экспедиции в последний день исторического восемьдесят пятого года. С тех пор они не выдерживают минус десяти. Я один из первых, кто опускает наушники в Москве.

Через месяц, придя за пайком, я узнал, чем кончилась история. Неизвестный герой оказался еще и святым. Он не выпил водку сам, он не распил ее с другими офицерами. Он устроил воспитательное мероприятие. Все относительно свободные бойцы были вызваны им в котельную. Там, под взглядами алчущих глаз, он медленно откупорил бутылку. И чуть наклонил ее горлышком вниз.

Жидкость полилась на черный, грязный от солярки и мазута пол. Медленно-медленно, серебристой пахучей струйкой. Один старослужащий, не выдержав, бросился к ней и попытался подставить палец – чтобы потом хоть лизнуть. Но получил по рукам. Продолжалось представление невыносимо долго. Минут пять, говорили одни. Десять, утверждали другие. «Не менее минуты, – прикинул обладавший чувством времени Сергей. – Я заманался ждать».

Тридцать первое декабря восемьдесят пятого года стало днем ненужной мне славы. Прежде моей фамилии в той части не знал никто, теперь же… Офицеры и прапорщики, завидев фигуру с вещмешком, радостно восклицали:

«Ковалев! Опять спиртяру тащишь? Иди сюда, поделись». 

«Проверьте», – отвечал я мрачно.

И что обидно – ни одна сволочь с тех пор не проверила.

 

*****

 

На Ленина 49 мне вернуться не довелось. Накануне моего увольнения из рядов ВС СССР общежитие истфака переехало на Лыткина 16.

 

Примечания

 

*** «Читал вчера на ночь Пушкина. И понял – не всё так просто» (Б.Н. Ельцин).

 

****Слово «дрочить» я впервые услышал в армии и долгое время понимал его исключительно в служебном смысле. Я был довольно отсталым юношей.

 

Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=IsI2x2CorOc

http://www.youtube.com/watch?v=yi59WHs_jrg

http://www.youtube.com/watch?v=NXVMBydGEqw

 

Картинка

 

Завершение парада в день Войска Польского, 15 августа 2007 г. Снимок не мой, но это вновь угол Бельведерской и Гагарина. На заднем плане "Хера" и отель "Хаятт".

Далее:  

Этюд пятый

Диалоги о высоком

1) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/188647.html

2) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/188877.html

Comments