?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (7/5): Диалоги о высоком (1)



ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ



 

Этюд пятый

Диалоги о высоком

 

Когда-то я думал, что счастье – это проснуться рядом с абсолютно любимым человеком. Тихо смотреть на дорогое лицо, а потом вдруг увидеть, как еще в полусне оно озарится улыбкой. Приветливой, ласковой, обращенной к тебе одному.

Абсолютно любимого человека рядом со мною нет. Двенадцатого сентября 2009 года я проснулся вместе со внутренним критиком. Не подумайте плохого – критик сидел во мне.

Он вылез наружу и нахально уселся на стол, как обер-штурмфюрер Лист в сорок седьмой главе «Херсонеса». Я напряженно ждал. Поведение критика мне совершенно не нравилось.

– И на хрена? – спросил он глумливым тоном.

– Что «на хрена»? – не понял я спросонок.

– На хрена ты написал четвертый этюд, про бутлегера?

 

– Написал и написал. Он у меня был в плане.

– А зачем ты вставил его в план? Он неорганичен. Заметь, ты на протяжении целого текста ни разу не упомянул о несравненной Малгосе. Настолько она туда не вписывается. В самом рассказе тоже ничего нового. Ты и сам там говоришь – всё давно рассказано и написано. И история дурацкая – о недонесенной до места бутылке. Я читал такое не менее трех раз.

Слегка придя в себя, я пожимаю плечами.

– Универсальный сюжет. Должно же быть в моем произведении хоть что-то универсальное. Кто не пытался раздобыть бутылку для сослуживцев?

– Ты и название содрал у уважаемого автора, написавшего о службе серьезную, пространную и глубокую вещь.

– Пространную, глубокую, не спорю, и не одну. Но я не содрал. Это традиция, в которой все мы выросли. У него и название более неожиданное и интригующее.

– Ты, похоже, не претендуешь на оригинальность?

– Нет.

– Не хочешь распахнуть перед публикой новые горизонты?

– Нет.

– Создать важнейший русский текст начала XXI века? Стать новым Достоевским?

– Нет.

– Тогда зачем? Зачем эта книжка в принципе и зачем в ней данный текст, об армии?

– Об армии? Нужен был кирпичик. Ритмический блок. Перевести дух и набраться воздуха, чтобы продолжить о Малгосе. Пойми, моя цель – рассказать о любви к Малгожате П. Но нельзя же все время кричать: люблю, люблю, люблю. Публике надоест. Нужна интрига. Я хочу оттянуть развязку, подержать читателей в напряжении. Армейский этюд и был этакой замедлилочкой, тормозилочкой. И вместе с тем способом расширить аудиторию. Одним интересно одно, другим – другое. Кого-то, может, название зацепит. Слово знакомое – «бутлегер». Для кого-то, наоборот, незнакомое – захочется узнать, что оно означает. И ритм… Это очень важно. Ты же критик, должен понимать значение ритма. Не  только ритма фразы и абзаца, но и ритма повествования в целом. Смысловых ритмов. Ритма…

– Ковалев, я не могу тебя слушать. Ты рассуждаешь как, прости меня, филолог. Возомнил себя художником, но инславовские уши торчат из каждой фразы. Лиловые вареники. Pierogi ruskie. К чему, кстати, постоянные упоминания о недописанном «Херсонесе»?

– Чтобы ясно было, я не только байки рассказываю. Я и серьезные вещи делаю. Требующие знаний, опыта и усидчивости. Гораздо большего, в конце концов, таланта.

– Малгося тоже байка?

– Малгося нет. Остальное да. Кто бы стал читать, если бы я стал писать про одну лишь Малгосю, без баек? Малгося – мое личное дело. Слишком личное, чтобы быть интересным для всех. Но я решил рассказать о ней миру – и ловко (правда ведь ловко?) вставляю Малгосю туда и сюда.

– Боже… Да ты… ремесленник.

– Кто?

– Ремесленник. Самый обыкновенный ремесленник.

– Слушай, критик, скажи еще раз.

– Что сказать?

– Кто я такой. Мне слово понравилось.

– Вот как? Получай. Ремесленник, ремесленник, ремесленник. Сапожник. Стекольщик. Кожевенник.

Я улыбаюсь и думаю о Малгосе.

 

******

 

– Слушай, Ковалевич, а ты уверен, что Малгожате понравится, узнай она о твоих писаниях? Или ты ее выдумал?

– Нет, она существует. Живет в Варшаве. Точного адреса не знаю, но живет.

– И ты рассказываешь теперь всему свету твою и ее историю? Ты попросил у нее разрешения?

– Нет. Но я не рассказываю ее истории. У нас нет никакой истории. Я рассказываю только о себе. Почитай повнимательнее. А Гося, увы, не прочтет. Она не читает по-русски.

– Хм... А крайне симпатичная блондинка Ольга Гердер? Ее ты, я так понимаю, выдумал? Ведь про нее ты написал…

– Нет, и ее не выдумал. А что я про нее такого написал? Как она приветливо обращается с посетителями? Это ее работа, и она с ней отлично справляется. Я перед отъездом хотел ей цветы занести в бюро. Представляешь – приходит Госька посудачить, а там мои цветы…

– Думаешь, она любит цветы?

– Не уверен. Но мало ли... Вдруг? Но я слишком быстро уехал, сам не ожидал, что так вдруг сорвусь. Хотел досидеть до тридцатого, послушать в Лазенках, как Дерешовская довоенные танго поет.

– Еще тут Дерешовской не хватало. Скажи лучше, какая она, твоя Госька?

– Она, она…

– Комсомолка, спортсменка и просто красавица?

– Она говорит так… как никто не говорит… Она ходит так… как никто не ходит... Хоть в чем… В брюках, в юбке, платье… В кроссовках и на каблуках… Ездит верхом... Прыгает через ограждение… Кажется, даже фехтует… Или нет?

– Мало ли на истфаке девчонок, которые умеют ходить и прыгать. И языки в придачу знают. Не говоря об истории.

– Она тоже знает языки. Но я не за это ее люблю.

– А зачем тогда об этом говоришь?

– Когда любишь субстанцию, то любишь и акциденции…

– Ну да, известное дело. Любящие родители уверены, что их младенец ароматнее всех пукает.

 

******

 

– Ковалевич, а твоя история обладает универсальным смыслом? Помимо бутылки…

– Возможно. Все-таки любовь. Но для меня не это главное, не универсальный смысл. Я хочу рассказать конкретную историю любви конкретного В.Н. Ковалева к конкретной девчонке по имени Малгожата, адреса не знаю.

– Потрясно. Девчонке... Сколько ей, твоей девчонке лет?

– Она не моя. Двадцать девять.

– Помоложе выбрать не мог? У тебя же масса знакомых студенток. Полонисточки, богемисточки… Ты же с Машей переписываешься и френдишься… Влюбился бы в нее…

– На фиг я ей?

– А на фиг ты Малгосе?

– Ну… Пошел ты к черту. У меня любовь...

– Морковь... Вновь и вновь… Волнует кровь. Дурак ты, Ковалевич. Лучше Оксанке Третьяковой позвони и пригласи ее на «Ублюдков». И диван купи нормальный вместо этой дебильной кровати, которая скрипит даже тогда, когда ты лежишь и не шевелишься. Словно в ней барабашка завелся. Узкая... С такой кроватью только и остается, что грезить о Малгосе. Не в том ли причина?

– Заткнись, подонок!

– Нет, правда, купи «еврокнижку», вроде той, что оставил в Выхине… На ней ты думал о Малгосе?

– На ней я утратил сон.

– Надо будет присобачить туда памятную табличку. Черт, там же в Выхине к тебе через день приходили две Юлии, и эта, как ее, оторва таскалась на латинский. А ты все это время мечтал о Малгосе?

– Я ее люблю. А их нет.

– Ты однолюб? Это новость.

 

******

 

– А зачем ты вставил о церкви? Решат, что ты неуравновешенный псих. Или что твоя великая любовь выветрится так же легко, как выветрилась вера. Да и была ли вера?

– Не знаю. Боюсь, я чуть преувеличил. Я относился к церкви немного иронически. Я скептик.

– А потом ради красного словца…

– Законы жанра.

– Снова ремесленник заговорил?

– Уж точно не wieszcz narodowy. Мы уже обсудили это. Сколько можно возвращаться к одной и той же теме?

– Я хочу понять. Я тебе не верю. Ты или скромничаешь или врешь. Ты не хочешь никого учить? Объяснить, в чем смысл жизни? Как нам обустроить Россию? Истолковать десять заповедей?

– Нет. Я очень люблю Малгосю и хочу рассказать об этом.

– Да чего же ты в ней нашел? Заурядная девица. На нее даже в трамвае внимания не обращают.

– Она такая смешная. Такая…Wieczór dobry!

– И экспериментировать ты тоже не хочешь?

– Нет.

– Смешивать жанры?

– Нет.

– Но они же у тебя перемешаны. Перечитай, что ты понаписал.

– Сами смешиваются. Не один я такой. Обычное дело в литературе. Это скорее минус. Я серьезно думаю, не переборщил ли я в начале с публицистикой – Восточная школа, наколотый белорус. Быть может, еще поправлю.

– И как бы ты определил свой жанр?

– Сатура.

– Что?

– Сатура. Смесь из разных фруктов на одной тарелке. Так называли в древнем Риме смешение жанров, когда высокое смешивалось с низким. Отсюда происходит слово «сатира», но смысл понятия «сатира» сузился.

– Стало быть, ты писатель-сатурик?

– В этой книжке, пожалуй, да.

– А откуда появилась наша с тобою беседа? Ее же в планах не было.

– Накопились вопросы, читательские недоумения, наметились дискуссии. Надо было кое-что разъяснить, разобраться в себе самом.

– И тогда ты ввел меня… Избитый прием.

– Все приемы избитые. Надо просто понимать, что всё уже было до нас, и не выдавать себя за то, чем ты заведомо не являешься.

– Не хочешь быть новатором?

– Смешная претензия после постмодернизма.

– Ну да. Мы живем в эпоху пост-постмодернизма. Постбитнедопанка. Совговнопопа. Помнишь, что назвал совговнопопом Вадим Сагадеев?

– Еще бы…

– Насладился 28 июля в Б-2?

– С избытком. Что до новаторства, то оно растет из традиции. Спорит с ней, порывает с ней – но никогда без нее не обходится. Маяковский сбрасывал Пушкина с корабля, однако «Онегина» знал наизусть.

– И все же, какова твоя цель?

– Слепить духовный автопортретик. Самопрезентация, если угодно.

– Для кого?

– Для читателей.

– Ужасно интересно.

– Не я первый, не я последний. Тоже традиция. «Воспитание Генри Адамса». «Детство. Отрочество. Юность». «Это я Эдичка».

– До Лимонова тебе далеко.

– Ничего общего. Он национал-большевик. А я русский гарибальдист.

– Я не об этом.

– Об этом я молчу. Хотя врет он там про это. А я про себя не вру. Я могу смело дать этюдам подзаголовок «документальное повествование». С точными датами и документами. 


Окончание
http://vitali-kowaliow.livejournal.com/188877.html
 


Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=c9ULddhiXmQ

 

Картинка

 

1. Козёлек Матолек – герой первого польского комикса, тридцатые годы.

Comments