?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (7/5): Диалоги о высоком (окончание)


ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ





Этюд пятый

Диалоги о высоком
(окончание)

– Скажи мне, влюбленный сатурик, сколько раз ты разговаривал с Малгосей.
            – Мало. Хотелось бы больше. Но это нелегко. Зато я постоянно думал о ней. Каждые пять минут.

– Ты хоть руку ей поцеловал при встрече? Чмокнул?

– Она ее так подала, что было ясно – надо пожать…

– Уверен?

 

– Не помню точно... Я был возбужден, в приподнятом настроении… Делал всё на автомате…

– И что у тебя было возбуждено и приподнято?

– Пошел ты…

– Нет, серьезно. Сколько раз ты мыслями залазил к ней…

– Да иди ты…

– Но если ты все время о ней думаешь? Или ты в мыслях умные разговоры с нею ведешь? По истории польской культуры? Ты же у нас спец…

– Я не спец. Мои знания случайны и фрагментарны. Я не знаю массы элементарных вещей, известных всякому ребенку, который общается с родителями и смотрит телевизор. Я бы даже, кто такой козёлек Матолек, не узнал, если бы не научная необходимость.

– Так значит так и не залез?

– Убью!

 

******

 

– Слушай, ты на самом деле ее так сильно любишь?

– Ну да.

– Почему? Ты же ее совсем не знаешь.

– Почти. Но она такая смешная… «Wieczór dobry

– Офигительно смешно. Кто прочтет, сразу поймет, как это звучит.

– Ну да, на письме не передать. Надо видеть. Как она выбегает, протягивает руку, интонация эта ее ни на что не похожая, будто бы смущенная, а на самом деле нет, будто бы веселая, но не совсем… И глаза…

Я встряхиваю головой, широко распахиваю глаза, пытаясь показать, какая она, Малгося. Жалко, они у меня карие. В них не сияет Малгосин аквамарин.

 

******

 

– Итак, – говорит мне критик, – если я верно понял, в первоначальном плане нашей беседы не было. Но она появилась. За счет чего?

– Выкинул кое-что. Нормальный процесс. Одни куски появляются, другие выпадают. О чем-то вдруг захотелось писать, о чем-то, наоборот, расхотелось. Я отказался от этюда «История и массы», ограничившись упоминанием о Кузовкове. То, что хотел сказать в «Универсальности искусства», ввел в нашу с тобой беседу, выбросив, правда, самые злые высказывания – про завравшихся правдолюбцев и зажравшихся аскетов.

– Слабо было написать?

– Лениво. Появились другие темы. Мне очень хочется окончить эту книжку. Успеть хотя бы к третьему октября.

– А что у нас третьего октября?

– Конец Варшавского восстания, подписан акт почетной капитуляция. Хотелось бы уложиться, коль скоро совпало по времени.

– Ты как Сталин. Города берешь к памятным датам.

– Чушь собачья. Еще один дурацкий миф.

– А Киев? А Берлин?

– Совпадение. Что, надо было откладывать штурм, чтобы взять их попозже? Или напротив, гробить дополнительные тысячи людей, чтобы успеть пораньше? Еще я передумал писать «Апологию репетиторства».

– Почему?

– Не хочу лишний раз подчеркивать, чем зарабатываю на жизнь. Я ненавижу эту работу.

– И про Анку Голковскую не расскажешь?

– При чем тут Анка Голковская?

– А кто 11 апреля прошлого года отменил занятие по русскому, и ты вместо того, чтобы идти в посольство Польши, остался дома и засел перед компьютером?

– Ну да, забыл, – улыбаюсь я. – Во всем виновата Анка Голковская, натуральная блондинка шестнадцати лет. Надо бы написать ей письмо и спросить, из-за чего была отмена. Сохранить для истории.

– Когда б вы знали, из какого сора... Помнишь тот день?

– Помню. Пятница, первая пара, сербская группа. Девятнадцатый век. Я вернулся из универа на Рязанку, позанимался в мочалке... Пошел домой переодеться. Когда переходил через проспект – звонок. Анкина мамуся. Отмена занятия из-за какой-то импрезы. И я остался дома. Сначала писал. Потом подумал о Малгожате, я давно о ней не вспоминал, примерно неделю. Или две? И тут меня шандарахнуло. Coup de foudre.

– Ты кудефудрами не прикрывайся. Тоже мне, взяли обыкновение, чуть что – ах, дорогая, прости, со мной кудефудр приключился. Меня накрыло волной. Ты же теперь художник, вы без волны не можете.

 

******

 

– Однако ты разошелся в своем сочиненьице. Досталось всем по первое число.

– Неправда, я сдерживаюсь. Редактирую постоянно. Я добрый. Я просто безумно устал и тоскую. 

– Лепишь свой положительный образ?

– Если угодно. Стараюсь никого не обидеть.

– Конечно. Ты не помнишь случайно, что написала тебе из-за границы твоя знакомая?

– Ну и…

– Я тебе прочту. По памяти. Слушай, braciszku.

«„Этюды” написаны интригующе (хочется узнать про тайну Маго), но лирический герой, то как он видит и чувствует, и его мир несимпатичны, поэтому ему не сопереживаешь. На фоне Володи и торговки он, вероятно, умен несравненно, но он недобр, колюч, дисгармоничен... Так что Малгося должна от него бежать. Жалко Малгосю...»

Получил? Женщина старается писать помягче, не обидеть. Но сомневаться не приходится – ей твой опус не понравился.

– На всех не угодить, я же в самом начале сказал. Сатиры и сатуры редко когда всем нравятся. Что касается женщины из-за границы, то мы очень с ней непохожие люди. Не лучше или хуже, просто – разные. Мое сочинение моим ближайшим родственникам не нравится, какая уж тут заграница.

– Понимаю твоих родственников. Им не хочется, чтобы мир узнал о странных твоих причудах. Ты, кстати, проверил информацию о Khuyayev'e? Ты же собирался подойти к рецепции и заглянуть в тот список еще раз. Для очистки совести.

Я улыбаюсь. Мой ответ давно готов. После первых анонимных комментариев к этюду о бессмертном Голибе.

Khuyayev давно стал реальностью. С того момента, как поселился в моем мозгу. Я сочинял про него, когда я мылся в херском душе. У меня было прекрасное настроение в тот день. Мне было весело. Какая разница теперь, был ли он в самом деле? Но я думаю, был. Не померещилось же мне.

– Ты неуверен… А как же «документальное повествование»?

– Да в моем повествовании больше документа чем во всей теледокументалистике вместе взятой. Не говоря о фильмах, «основанных на реальных событиях». Но точного отражения событий не бывает. Мы люди, а не фотоаппараты. Каждый повествователь видит действительность своими глазами. Ты несведущ в методологии и не знаешь азов источниковедения.

– А эти Плющенко и Кузовков... Их-то за что?

– Настроение было плохое. Я как раз из Варшавы вернулся.

– Сладкая парочка попала под колесо. И ты их жестоко отделал.

– Давно хотел. Ольга достала. Использует всех вокруг. Вспоминает о людях только тогда, когда ей чего-нибудь нужно. Я вернулся – вижу послание. «Виталик, как дела, ты приехал?» Сразу стало интересно, что ей снова нужно. Отвечаю: приехал. И получаю в ответ текст письма на немецком от ее голландского приятеля. Без «здравствуйте» и «до свидания». Я перевел и отослал обратно. Без «привета» и «пока». В следующий раз она вспомнит обо мне, когда будет нужно переводить ответ.

– А если бы ты на Малгосю разозлился? Тоже бы отделал?

– Я никогда не разозлюсь на Малгосю.

– А двадцатого?

– Что двадцатого?

– Кто двадцатого августа в кафе на Маршалковской называл любимую девушку Свинтусей Макабреску?

– Я не называл ее Свинтусей Макабреску. Я не могу назвать Малгосю Свинтусей. Я только вспомнил о Свинтусе. Что между ними общего?

– Как что? Забыл? Где у нас «Дюбал Вахазар»? Вот он, наш Вахазарчик, серый в елочку, издательство «Известия». Страница пятнадцатая, действующие лица. Свинтуся Макабреску. «Блондинка, вся в белом с розовыми ленточками…» Не то. «Прелестна как ангелок». Теплее. А-а, вот оно: «глаза черные…. огромные».

– Чушь какая… Глаза…

– Но ведь поминал. Раз двадцать или тридцать. Хватило случайного совпадения. Понимаю, ты был не в духе, тебя несло. Ты опасный человек, Ковалевич. Все литераторы опасны?

– Я неопасный. Я люблю Малгосю.

– Свинтусю?

– Пошел ты!

– Ты надеешься, она прочтет и сердце ее дрогнет?

– Она не читает по-русски.

– Кто-нибудь ей расскажет.

– Нет.

– Ты выставляешь себя дураком перед целым светом. Духовным эксгибиционистом.

– Все писатели – духовные эксгибиционисты. Начиная с Абеляра как минимум. Издержки профессии.

– Но не все такие дураки. Абеляру было нечего терять. Ладно, шут с ними, Абелярами и Руссо. Что у тебя там дальше? Какая новая тема?

– Как я был сексуальным маньяком.

– Для любовной повести в самый раз. Свинтусе должно понравиться.

Ему удается увернуться. Тапок врезается в стену.

Убегая на кухню, подлый критик повторяет:

«Свинтуся, Малгося, Малгося, Свинтуся…»

Что за низкий тип…

 

Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=c9ULddhiXmQ

 

Картинка

Варшава, Воля, 1944. Бригадефюрер СС Хайнц Райнефарт, «Палач Воли» (слева в кубанке) и бойцы 3-го казачьего полка Якова Бондаренко.

Далее:

Этюд шестой

Как я был сексуальным маньяком

1) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/190361.html

2) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/190542.html

Comments