?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
p'janyj miedwied' w piłotkie

Каролина Грушка в Театре на Воле [18–20.12.2009]: Зрительский отзыв

ПОЛЬСКАЯ ДЕВУШКА
В РУССКОМ ДУРДОМЕ

 

TRZY WIECZORY Z KAROLINĄ GRUSZKĄ
W SMOLEŃSKIM DOMU WARIATÓW

 


Русская пьеса, идущая нынче в варшавском Театре на Воле, несомненно является лучшим произведением своего создателя. Достоинства текста бесспорны. Макабрический сюжет с неожиданными, по крайней мере для части зрителей, поворотами. Ясная логическая структура. Черный юмор, не вызывающий смеха главным образом потому, что смех в жутком контексте представляется неуместным. (Противоречие между желанием и невозможностью смеяться удачно создает дополнительное напряжение.) Автор, возможно вопреки своим воззрениям, излагает довольно внятную историю. Наличие в ней психологии – в сочетании с клинической психиатрией – и идея использовать в качестве «исполнительницы» молодую красивую женщину на протяжении лет обеспечивают благодарное внимание московской публики. Настала очередь варшавской. Постановщиком на сей раз выступил сам драматург.

Готовя в свое время отзыв на другой его спектакль, я допустил фатальную, пусть и простительную, методологическую ошибку. Она заключалась в следующем – я попытался оценить произведение, исходя из того, что говорил о нем сам автор. Постарался выявить, насколько результат соответствует обещаниям. Позднее мне стало ясно, что в данном случае подобный легкий путь является тупиковым.
         

Теперь я знаю точно – чтобы получить удовольствие от театральных и кинематографических его произведений, надо уметь абстрагироваться от им же создаваемого антуража. Не читать того, что пишут льстивые критикессы, и не слушать того, что говорит о себе и об искусстве он сам. Пропустить мимо ушей слова о «гибнущем театре», об «ожидании эпохи Возрождения», о том, что «в русской литературе что-то зреет и вот-вот прорвется». Не заметить формулировок типа «авторский блокбастер» и проигнорировать многое другое. В  результате окажется, что у него и в самом деле имеется ряд творческих удач. В числе которых эта пьеса. По счастью, не «один из важнейших русских текстов начала XXI века», не творение «современного Достоевского» и не откровение, проникнутое идеями «отца Павла Флоренского, расстрелянного НКВД». Но вполне пристойная работа, умело бьющая по чувствам зрителя, насыщенная внутренней динамикой, ритмически выверенная и отточенная до мелочей. В которой налицо ряд признаков посещавшего создателя вдохновения – и в первых строчках, и в последних, и во множестве мест между ними. Если бы не упорное стремление режиссера казаться чем-то другим, чем он есть на самом деле, к его произведению могли бы отнестись благосклонно и более суровые критики, чем я.
              (То же самое можно сказать и о другой работе, кинематографической. Когда я впервые посмотрел его второй полнометражный фильм, я только пожал плечами – даром что начало мне скорее понравилось. Почему? Потому что в моих ушах всё еще звучали авторские декларации, рекламные слоганы и прочий треск, сопровождавший отложенную на год премьеру. Однако при последующих просмотрах, когда я сумел абстрагироваться и позабыть о высказываниях «надежды русской драматургии», я стал получать удовольствие от того, что было реальным содержанием фильма. А именно от красивого сочетания изображения, музыки и обладающего своеобразным очарованием текста, на тридцать процентов бессмысленного, местами банального [1], но идеально совпадающего со стилистикой картины, и именно этим ценного. Клипы есть клипы, они хороши своей клиповостью, а вовсе не тем, что якобы заставляют пересмотреть отношение к жизни. Толстой, Достоевский и Чехов тут совершенно ни к месту [2].)


 

Перейдем непосредственно к постановке. По словам режиссера (их повторяла и польская актриса), варшавская версия должна была отличаться от московской своим чуть менее мрачным характером, поиском и даже обнаружением некоего света во тьме, царящей в мире каннибала из смоленской психушки. Для обоснования светового тезиса использовались ссылки на «Иконостас» о. Павла Флоренского. Насколько режиссер преуспел в «освещении» своего персонажа, ответить затрудняюсь. Сравнивать мне нелегко. Московскую постановку в театре «Практика» я видел почти год назад, не зная еще о предстоящей варшавской и не подозревая, что когда-нибудь буду писать рецензию.

Скажу другое. Я не вижу особой нужды искать в этой пьесе философские глубины и сокровенные смыслы. На мой взгляд, перед нами пример, если можно так выразиться, чистой эстетики. Если угодно, искусства для искусства. Причем искусства не скучного, но захватывающего, обеспечивающего почти полтора часа неослабного зрительского внимания. Разумеется, при условии надлежащего исполнения. С исполнительницами как в Москве, так и в Варшаве дело обстоит наилучшим образом. Равно как и с режиссурой, сколь бы ни разнились подходы двух постановщиков, которые, впрочем, насколько могу понять, в основном являются единомышленниками.

Варшавскую версию я смело назвал бы стильной [3]. Прекрасно использованы световые эффекты (не они ли призваны способствовать выявлению внутреннего света в смятенной душе людоеда?). Более чем уместным смотрится стилизованное под старое кино троекратное обращение к экрану (именно туда перенесен видеоряд заключительной сцены – выдачи тела отца-маньяка его архангелогородским сыновьям). Аскетично, но эффектно организовано сценическое пространство. Пустая сцена, переносной микрофон, столик в дальнем углу, которого поначалу не замечаешь, – и движение артистки по двум прямым, перпендикулярным, линиям и по одной диагональной. И наконец, музыкальное оформление. Две мелодии, возникающие в различные моменты спектакля, звучащие с различной громкостью и интенсивностью, неожиданно смолкающие, помогают задать тональность и выделить при необходимости отдельные фрагменты.

Люди более близкие к театру, чем я, не нашли бы в режиссерских изысках ничего особенного. Дескать, так теперь и следует делать, все эти средства отработаны и освоены, – но даже мне, профану, понятно, что между тем, как нужно, и тем, как получается, лежит порой огромная дистанция. В варшавском случае получилось, как нужно.

Настала пора поговорить и о Грушке. (Зачем бы я иначе стал всё это затевать?)

Ее появление выглядит резким. Решительным шагом актриса проходит от задника на авансцену – коробка в Театре на Воле довольно глубокая, так что места для перемещений, в отличие от «Практики», хватает, – к установленному перед зрителями микрофону. И, непохожая на себя, со странною улыбкой на губах, громким голосом сообщает: «Spłonął dom, a w domu dwa psy. Jeden czarnysuka, kundel, a drugiowczarek, półroczny pies...» И продолжает, почти без остановок. Спектакль длится примерно восемьдесят минут – и практически всё время, за исключением недолгих пауз и эпизода с сыновьями из Архангельска (в нем заняты три актера), Каролина Грушка говорит. Точнее, играет. Свою самую длинную и, подозреваю, самую напряженную театральную роль.

Не приходится сомневаться, что в первые минуты зрители пребывают в состоянии легкой (?) оторопи. И от сюжета – не каждый день приходится общаться с каннибалами, – и от обилия ненормативной лексики, непринужденно изливающейся из нежных девичьих уст. Насколько можно судить по списку театральных ролей КГ, на сцене актриса изъясняется столь сочной polszczyzną впервые. В кино, конечно, бывало всякое, но, кажется, и там самым сильным ее выражением осталась zajebista antena в «Возвращении своры». Теперь же, на сцене театра им. Тадеуша Ломницкого, давнее достижение в течение первых минут перекрывается в несколько раз. 

Признаюсь, я тоже пребывал в легкой оторопи. Не от лексики и не от сюжета, давно уже мне знакомых, а от преображения. Не только внешнего, но и внутреннего. Попробую объяснить. Каролина Грушка, конечно, не прекраснейшая из полек, но то, что сделали с нею гримеры, поражает воображение. Она выходит почти без волос, почти без бровей, со странною улыбкой на лице. (Впрочем, если сидеть не строго по центру, а чуть в стороне, как я сидел на втором спектакле, впечатление несколько смазывается. В профиль Грушка оказывается вполне узнаваемой, и волосы ее на месте, просто собраны на затылке в пучок.)

Но сильнее внешнего преображения впечатляет преображение внутреннее. Польскому зрителю, не столь знакомому с творцами русской «новой драмы», этого в полной мере не ощутить. А вот я был буквально ошеломлен.

Попробуйте себе представить – на авансцене стоит, прямо перед вами, потому что сидите вы во втором или четвертом ряду, любимая польским народом и лично вами Каролина Грушка, пусть и слегка на себя непохожая. Открывает рот и начинает говорить. А голос ее, и артикуляция, и мимика, и жесты – принадлежат совсем другому, тоже известному вам лицу. Какому говорить не буду, кто сумеет оценить, тот догадается сам, а прочим оно без надобности. Лично меня это ее превращение пугало гораздо сильнее, чем изложение давно известных криминальных фактов («wsadziłem nóż temu gównożercy wprost w usta, przecinając jego gębę aż do samej szyi…»). Первые два вечера я приходил в себя минут так по десять. А вот на третий вечер, будучи уже морально закаленным и оправившись от первого потрясения, я только восхищался мастерством перевоплощения. Как в старой русской пословице: если вас ударят в глаз…

Между тем образ исполнительницы [4] вовсе не статичен. По ходу спектакля происходит его плавная корректировка, временами актриса напоминает известную многим полякам Каролину Г. Данное обстоятельство – похожесть на себя и непохожесть – в ходе спектакля обыгрывается во время ее поворотов и перемещений. Что, вероятно, также должно способствовать выявлению мерцающего в людоеде божественного света. Не исключено, что способствует и выявляет. Я, увы, недостаточно чуток к переливам авторской мысли. Мне просто нравится смотреть и слушать.

Несколько слов об одежде (вдруг меня и девочки читают, а им такое, как правило, интересно). Актриса выходит на сцену в длинном коричневом бархатном платье, бусах и наброшенном на плечи мужском пиджаке. В дальнейшем смена одежды подчеркивает отдельные фазы действия. В качестве первого элемента отпадает пиджак, его она сбрасывает прямо на сцене. Потом, после быстрого ухода и возвращения, исчезает бархатное платье. Последняя часть спектакля играется в светлом платьице чуть ниже колен, открывающем крепенькие ножки, обутые в нечто легкое, спортивного типа, прикрывающее щиколотки. Именно в этом платье актриса дважды совершает свой диагональный проход – к расположенному справа, в глубине сцены столику с водой. Воду она, похоже, пьет по-настоящему, хотя издалека не разглядеть. Подозреваю, что это не только художественный прием, но и техническая необходимость. Почти непрерывная речь в быстром темпе, временами крайне напряженная артикуляция, несколько раз ближе к концу – практически крик. В своем моноспектакле актриса пашет как негр на плантации. Как сказали бы пошляки с ТВ, «на разрыв аорты».
            Каролина Грушка в очередной раз продемонстрировала диапазон своего дарования. С учетом того, что еще в студенческие годы она выступала в ролях, весьма далеких от внешней ее фактуры, позволительно предположить, что ей не хотелось застыть бы навеки в образе несчастной или веселой, но неизменно прекрасной и юной девы. Показанный в Театре на Воле спектакль дал ей возможность радикально изменить свой имидж. Из чего не следует – надеюсь на это как зритель, – что прекрасных юных дев в ее практике больше не будет. Грушка просто доказала – всем тем, кто еще сомневался, – что она nie jest grzeczną dziewczynką. Хотя, разумеется, dziewczynką она jest, и надобно признать, довольно grzeczną.

Публика принимала спектакль тепло. Но исключения были. Сидевшая рядом со мной на субботнем спектакле starsza pani периодически вздрагивала от речений вроде «jasny chuj», «wypizdek», «gównojad», «sraj do miski». Вероятно, еще не привыкла. Что касается меня, то благодаря переводу Агнешки Любомиры Петровской я серьезно пополнил словарный запас. (Замечу попутно, что в отдельных частностях произносимый Каролиной Грушкой текст отличается от опубликованного в книжке, изданной Театром на Воле. Доработки, надо полагать, имели место в ходе репетиций.)

И последнее. Многих наверняка удивит, что я отсидел три вечера подряд на одном и том же спектакле. Потратил, будто бы напрасно, уйму времени. Отвечу. Во-первых, я не скучал, ради того и приехал. А во-вторых, ходить на один и тот же спектакль бывает порою полезно. К рядовому зрителю, а я всего лишь зритель, приходит ясное понимание – то, что выглядит легким и естественным, на деле является отточенным до мелочей, отыгранным до деталей и способным воспроизводиться – при желании – изо дня в день. Нюансы, возможно, есть, но чтобы их увидеть, необходим профессиональный глаз. Которым я отнюдь не обладаю – и потому никогда не могу ответить, когда Грушка играла лучше, сегодня или вчера.

Людям, связанным с театром, такое тоже покажется нормой. А вот мне, неспособному дважды одинаково произнести мною же самим написанный абзац, подобное представляется чудом. Подозреваю к тому же, что долженствующее быть нормой далеко не всегда ею является. Среди профессионалов сцены более чем достаточно вынужденных импровизаторов и откровенных халтурщиков. Каролина Грушка в их число однозначно не входит.

 

P.S. Написание рецензий, насколько могу судить, имеет следующие основные цели:

1. Показать мощь и блеск своего критического ума;

2. Сделать рекламу рецензируемому произведению;

3. Сделать антирекламу рецензируемому произведению;

4. Отписаться и забыть. После чего побежать знакомиться со следующим «проектом» – чтобы снова по-быстрому отписаться. К иному скудный гонорар рецензента не располагает. 

Моя цель была иной. Я хотел воспользоваться случаем и еще раз выразить свое восхищение, неподдельное и искреннее (вот ведь привязалось дурацкое слово), Каролиной Грушкой. Napisany przeze mnie tekst niech będzie moim kolejnym jej hołdem, bo, jak powiedział mi jeden Polak, „Karolka na to zasługuje”.

 

P.P.S. Погружение в болото каннибализма было предощущено Каролиной Г. задолго до спектакля на Воле. Позднее оно было нечаянно предсказано и мною. Свидетельством может служить сообщение от 28 июня 2008 года (о планируемой в Варшаве постановке я узнал лишь десять месяцев спустя):

http://vitali-kowaliow.livejournal.com/10531.html

 

P.P.P.S. Тому, кто захочет составить собственное суждение о спектакле на Воле, стоит съездить или слетать в Варшаву. Ближайшие спектакли состоятся 19–22 января, в 19.30 по местному времени. Это не реклама, это информация.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Режиссер и исполнители обеих ролей наверняка придерживаются противоположного мнения.

2. Впрочем, не мне судить. Я ни черта не понимаю в маркетинге, продвижении продукта, public relations, психологии широких зрительских масс. И не имею дела с продюсерами и спонсорами.

3. Московскую, думаю, тоже, но надо бы посмотреть еще раз. Я попытался это сделать по возвращении из Варшавы, но билеты были распроданы. Размеры зрительного зала в «Практике» гарантируют постоянный аншлаг.

4. Грушка не играет каннибала, а именно исполняет текст, что является принципиальной установкой автора и подчеркивается во вступительной ремарке к пьесе. Московской исполнительнице приходится регулярно объяснять это непонимающим. (Варшавской, вероятно, тоже, но точно не знаю. Последние несколько месяцев я стараюсь не читать о КГ в интернете. Предпочитаю собственные впечатления.)

 

КАРТИНКИ

 

1. Новый облик Каролины Грушки. На сцене она выглядит несколько иначе. 

2. Афиша у вход в Театр на Воле. Фото вышло смазанным, но ничего не поделаешь. Вечер, мобильник, спешка. 

3. После завершения третьего спектакля я не удержался и сфотографировался с пани Каролиной на память. 

4. Случайная констелляция книжек на столе может служить ответом на вопрос давнего «Книжного обозрения»: «Над чем работаете? Что читаете?» Однако не буду врать, книжку с Грушкой я положил на стол исключительно ради того, чтобы переснять ее обложку. Читаю я теперь совсем другое.

 

МУЗЫКА

 

Одна из двух мелодий, иллюстрирующих историю смоленского маньяка. Предлагаю несколько вариантов. Если поискать, найдутся и другие.
http://www.youtube.com/watch?v=NGFToiLtXro

  

Comments