?

Log in

chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
2007, Ałabino

Пристрастные заметки о фильме «Кислород» (2)

КАРОЛИНА ГРУШКА
В БЕЗВОЗДУШНОМ ПРОСТРАНСТВЕ РОССИИ

 

I. WYRYPAJEW METEOREM MŁODEJ ROSJI ?

 

HUNNENSTURM AUF DIE RUSSISCHE KUNST


Продолжение. Начало: http://vitali-kowaliow.livejournal.com/218082.html


5.

 

Фактически в фильме, пересекаясь и переплетаясь, разворачивается несколько действий. Одно из них – это содержание текста (чуть не написал «пресловутого», но вовремя спохватился). Два или более других – это то, что мы видим на экране (история Санька и Саньки, актеры в студии и т.д.). Иногда видеоряд и произносимый речитатив совпадают полностью, иногда – в том или ином процентном отношении, иногда не совпадают вовсе. Но они всегда удивительно естественным образом сочетаются между собой, порождая у зрителя новые и новые эмоции и ассоциации, нередко неосознаваемые.

 

Важная черта картины – ее необычный, четкий и одновременно прихотливый ритм. Я с уверенностью могу сказать, что ощущение ритма, чувство меры, пропорции, такта в звуке, музыке, изображении – одна из наиболее сильных сторон сценариста и режиссера. Я, разумеется, не знаю, что именно в фильме является его заслугой. Кино – искусство коллективное. Но конечный результат со всеми его удачами и просчетами, сочетанием стихийности и выверенности, несомненно зависел прежде всего от него и от его эстетической интуиции.

Безусловная удача создателей – множество потрясающе красивых эпизодов и просто отдельных кадров. Приобретающая порой самодовлеющее значение живописность нисколько не портит фильма, а напротив, не позволяет оторваться от экрана. Разнородность материала – не только словесного, но также звукового и визуального – не разваливает картину на разрозненные куски, но создает выразительное, пусть и малопонятное эстетическое целое. Возникающие как в калейдоскопе всё новые и новые образы перетекают один в другой, искрятся и дрожат – подобно крылышкам трижды появляющейся в кадре бабочки, которая может рассматриваться не только как принципиально важный для автора символ бессмертия и воскресения души, но и как олицетворение художественных особенностей фильма.

 

6.

 

Выскажусь по поводу отдельных эпизодов. Более и менее любимых. Постаравшись не углубиться, подобно Белинскому, в ненужный пересказ. Если, конечно, удастся.

Строго говоря, в аудиовизуальном отношении мне представляется удачной каждая отдельная композиция, равно и общая композиция фильма (забавная получилась тавтология). Первые сцены с неистовствующим в безумной пляске под филимоновский речитатив Саньком обеспечивают минут двадцать внимания даже со стороны самых заядлых скептиков, – о чем я сужу по отзывам немногих моих знакомых, хотя бы частично посмотревших фильм. Чарует появление обкуренной Саньки, которая, качаясь, плывет по парапету памятника «одному русскому писателю». Изумительно красиво и изобретательно сняты гонки по московским набережным. Список можно продолжить, но я боюсь, что тогда мне не удастся дописать этого очерка, который и без того непомерно разросся.

Неизгладимое впечатление производит композиция № 5 «Арабский мир» – эффектная документальная нарезка со взрывами, кровищей и трупами, врывающаяся в кадр под бешеные барабаны и афроазиатские завывания «британской» группы Fun'da'mental. Некоторые «взрывные» кадры эффектно наложены на музыкальные паузы, будь то момент, когда самолет с террористами врезается в башню ВТЦ или когда разрываются упавшие на землю бомбы.

Писавшую о карловарском показе польскую критикессу с женским именем Анна и мужской фамилией Сердюков покоробили «неуместные комментарии на тему Всемирного торгового центра и мира ислама». Мне же они как раз показались вполне на своем месте. Кровавый фрагмент словно бы раскалывает фильм на две части и, как можно понять задним числом, замещает выпавшую до поры до времени шестую композицию, которая тоже окажется кровавой. Я говорил уже, что идеи автора не представляются мне ни оригинальными, ни убедительными, но мощь изобразительного и звукового ряда, равно как и сама неполиткорректность формулировок должны воздействовать на чувства очень сильно.

Смысловое зерно ползущего по экрану программного текста, мысль о безумной любви и жажде воздуха вызывает скорее раздражение, хотя, разумеется, не у всех. И не только потому, что за словами почти ничего не стоит. Политология «любви» и «ненависти» по-своему забавна, но именно здесь псевдологические связи кажутся не приемом, а реальной авторской логикой, которая естественным образом вызывает реакцию отторжения у всякого более или менее подготовленного человека.

Один мой коллега, тридцати лет, которому фильм поначалу понравился, сломался именно на этом. В гораздо большей степени, чем я, интересуясь современной музыкой и зная «молодежную культуру», он оказался испорченным всё тем же проклятым историческим образованием. На тридцать пятой минуте он выключил телевизор – и в результате многое потерял. Потому что…

Потому что надо быть абсолютно лишенным эстетического чувства жлобом (а он был совсем не жлоб), чтобы не испытать волнения от лунного эпизода. Тот, кто видел хотя бы раз, тот уже никогда не забудет, как после бега по Луне нового (?) филимоновского героя, бега, который сопровождается шумом арабского рынка, в кадре появляется вдруг прекрасное и сосредоточенное Грушкино лицо – уже отмеченное печатью непонятного пока еще страдания. И тут-то я не удержусь от пересказа. Ради собственного удовольствия.
           Каждые полсекунды дают новый красивый эффект или план. Настройка изображения. Зажегся в небе диск Земли. Выплыли горы. Прочертила вертикально пространство упавшая с неба звезда. Прозвучали слова в приемнике. Зазвучал ориентальный напев. Грушкина героиня слегка наклонилась вперед. Поплыла, слегка вращаясь, лунная поверхность. Согнулась правая нога, волной потекла мелодия, приподнялись по-птичьи крылья – и начался замедленный бег-полет. Семь птиц унесли за собой земной диск, во весь экран мелькнули «восточные» сапожки, вновь вспыхнула в небе Земля. Вдохновенное лицо, серебристая лунная поверхность, смена общих, крупных, средних планов, небольшие поправки ракурса. Коренное изменение ракурса – и вот Грушка бежит на зрителя. А вот, уже спиною к зрителю, она подходит к стоящей посреди Луны одинокой двери. Дверная ручка, серебряный браслет на запястье, серебряные монетки, кратер, арабские голоса... И волчица, вдруг открывающаяся взгляду, направленному с другой, противоположной стороны проема. Волчица вместо Грушкиной героини. И волк вместо героя Филимонова. С непониманием глядящие друг на друга. Вероятно, символика. Возможно, хтоническая. Но в каждом случае завораживающая.

Великолепен неожиданный переход к композиции № 7 «Амнезия» – как в изобразительном, так и в звукомузыкальном плане. Растерянные волки, шумные фотовспышки, жесткая музыка, резко контрастирующая с предшествующей романтически плавной мелодией, рокот вертолета, конопляное поле, снова волки, снова вспышки. Великолепен и сам эпизод. Грушка в замызганной старой футболке с выцветшей надписью «НАША РОДИНА – СССР» (кощунство для одних), распятый в воздухе Филимонов (кощунство для других). И снова ритм, снова речитатив, артисты в студии с дурашливыми улыбками, четко обозначенные смысловые и музыкальные паузы (филимоновское «Потому что…»), смена уже ставших привычными образов – падающие кружки, нижний брейк, памятник Грибоедову.

«Амнезия», повествующая о парне, погибшем на конопляном поле, и девушке, умершей от таблетки с высоким содержанием психотропных веществ, это, пожалуй, наиболее внятный текст с наиболее ясным мессиджем. В интервью автор неоднократно говорил о своих одноклассниках, выкошенных наркотиками. Тема близка и прочувствована, боль, похоже, в самом деле искренняя. Случай, когда декларируемое автором чувство не вызывает сомнений в подлинности.

 

7.

 

Наименее удачна, по крайней мере на первый взгляд, восьмая композиция, вероятно наиболее дорогостоящая, «Четверг». Текст, написанный специально для фильма, изобилует утомительными повторами. «И только в субботе есть смысл, а вне субботы смысла нет. – В субботе в  сочетании с четвергом!» Этот рефрен звучит семь или восемь раз, доводя зрителя до легкого исступления. На протяжении четырех-пяти минут экранного времени герои мечутся друг за другом по Москве, Риму, Гаване, Дамаску, Лондону и по чему-то дальневосточному. (Я ничего не пропустил?) Вроде бы недолго, но многих утомляет.

Однако если отвлечься от текста, восьмая композиция принципиально важна. Именно начиная с нее в кадре постоянно присутствуют новые, пока еще непонятные герои. Известные персонажи превратились в неизвестных. Серпуховской гопник – в «прогрессивного» молодого человека, аккуратно постриженного, в пиджаке и белой рубашке навыпуск. А на лице столичной нарконимфоманки появились сначала растерянность и испуг, а затем, в следующей части – страдание и одухотворенность.

Эта  девятая композиция, «Для главного», относится к числу наиболее мною любимых. Она также слегка «философская», но в ее тексте действительно присутствуют поэтические блестки. Вновь преднамеренный логический сдвиг, снова детскость определений, прелестный набор несуразностей, держащийся на чисто лексических связях. И двое красивых героев. Наконец-то друг друга увидевших. (Понемногу забегаю вперед, начинаю трактовать, писать о том, что большинством кинозрителей замечено и понято не было.) Немножко вьющиеся на ветру рыжие волосы, закрывающие на четверть, наполовину, а то и почти полностью исполненное печальной мудрости лицо таинственной героини. Проникновенный взгляд не менее таинственного героя Филимонова. Словно бы неуверенная вначале, но всё более набирающая драматической силы мелодия Markscheiderkunst. Трагический, на грани плача Грушкин голос. Демонстрация, участники которой кажутся слепыми. Анимация с «возмутительным поцелуем».

Два абсолютно инородных ситуации тела – разделенные слепой и бездушной силой. На драматическом крещендо мелодии «маркшайдеров», когда голоса артистов смолкают, трагические лица героев начинают чередоваться с кадрами из прошлых композиций, и лишь позднее, значительно позднее понимаешь – из их недавно оборвавшейся жизни. Безумная пляска Санька в заляпанной кровью майке-алкоголичке. Санёк и Санька под рекламным щитом «Кислорода». Выходящие из хибары Санька серпуховские милиционеры. Санька с ножом и с кровью из разбитого носа. Герои, бегущие в поисках друг друга по мосту Богдана Хмельницкого (впрочем, это уже не из жизни). Санитары, грузящие в машину останки обнаруженной супруги гопника. Трепещущие крылья бабочки.

А потом герой делает три шага навстречу героине по разделившей их улице абсолютно им чуждого города.

Лично меня это их стояние на противоположных сторонах неширокой, но словно бы непроходимой мостовой – растерянный и ничего не понимающий Он, хрупкая и трагическая Она – цепляет сильнее всего. Почему не знаю. Но цепляет, почти до боли.

 

8.

 

Девятую и десятую композиции разделяет великолепно сыгранный эпизод в студии – тот, где речь снова заходит «о главном». Актриса после записи словно бы еще не вышла из образа, ее голос сохраняет трагические слезные нотки. Этим голосом произносится: «Если скажешь, что кислород, я уйду отсюда». (Автору не чужда и самоирония.) И этим же голосом говорится о девочке в садике и трусах, что в сочетании с последующим искренним хохотом двух артистов дает замечательный комический эффект. Если угодно, трагикомический.

Несколько слов о смехе. Грушкина Санька ни разу не смеется и ни разу не плачет. (Грушкин смех и Грушкины слезы – особая тема; никто так красиво не смеется и не плачет на экране и на сцене, как она.) Есть улыбка, есть голос на грани слез. Смех в кадре звучит лишь единожды – в только что описанном эпизоде. Но мотив смеха в фильме присутствует неотвязно. Смехом он начинается («а музыка была такая смешная, такая смешная…»), смехом и завершается (гопник и нарконимфоманка погибают в комнате смеха с надписью на стене «Смех продлевает жизнь»). Кроме того, портрет счастливо смеющейся Грушки–Саньки с распахнутыми глазами и разбросанными волосами вынесен на постер, украсивший DVD. Тема статьи для будущего вырыпаеведа. Дарю.

Композиция № 10 «Где бы я был?» вновь претендует на философичность и программность. Как следствие, текст звучит немножко тривиально. Минимум в одном месте заставляет озадаченно поморщиться («Смысл в том, чтобы даже после смерти дышать кислородом, а не тем говном, которым я надышался в паспортном столе моего района»). Обилие слов о кислороде, кислородном голодании, жажде воздуха может  стать здесь для людей, не являющихся поклонниками Вырыпаева, попросту невыносимым. Но актерский речитатив так волшебно сочетается с музыкой, так гармонизированы с нею движения артистов (или снимающей их камеры), что режиссеру прощаешь и это.

Парящие в неведомом, вероятно безвоздушном, пространстве герои. Их скитание в водных глубинах. Контрапунктом звучащие два монолога, то ли противоречащие один другому, то ли согласные в основном. И нарастание тона до какого-то буквально истерического пафоса, когда только самый непрошибаемый зритель, скажем я, не проникнется генеральной идеей. И не возликует в душе своей, когда вылетающие на поверхность воды персонажи наконец получат возможность вобрать в себя самое главное на земле – КИСЛОРОД.

 

Окончание в следующей записи: http://vitali-kowaliow.livejournal.com/218562.html 

Comments