?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Польско-русские контакты в начале XVII века

ЖИДОВСКАЯ ЛИТВА О ЗЛОЙ МОСКВЕ И ПРИГОЖИХ МОСКЕВКАХ



Все-таки не удержался и по случаю дня «народного единства» решил разместить свою небольшую статью на близкую тему. Текст довольно старый, править его я не стал. Формат не совсем жежешный, но зато моя совесть будет чиста, госпраздник, совпавший с моим днем рождения, отмечен. А то ведь некоторые могут подумать, что я только о прекрасных варшавянках писать способен. Ан нет, не только .


Гусары под Клушиным. До 1620

 

Поляки и их противник в годы «московской войны» 1609–1618/19 гг. К проблеме взаимного восприятия и взаимных отношений

 

Не вызывает сомнений, что война между Речью Посполитой и Московским государством в начале XVII века обладала рядом признаков конфессионального конфликта (репутация польского короля как ревностного католика, участие отдельных представителей высшего клира католической церкви в подготовке московского похода, действия Сигизмунда III после взятия Смоленска). Весьма часто появляются конфессиональные мотивы в личной переписке польского короля с теми или иными лицами духовного звания. В этом смысле у Владислава Собеского были все основания говорить, что польский король «весь мир хотел завоевать для Рима» (S. 214). Негативные определения конфессионального плана изредка можно встретить и в пропагандистской литературе этого периода. Так в появившемся после трагических московских событий 1606 г. стихотворном сочинении «Korona Polska barzo smutna», автор которого призывал соотечественников отомстить за жертвы этой резни, можно обнаружить такие строки: «Давайте отпор врагу, этой москве и татарину. Бог поможет против всяких язычников за христиан» (Bóg dopomoże na wszelkie pogany za Krześciany», Kr., 1607. S. 12). При этом, однако, при рассмотрении иных источников создается впечатление, что отношение массы польских солдат к их противнику едва ли не в наименьшей степени определялось конфессиональным фактором и их враждебность к противнику имела иные, куда более земные корни.

 

В этом смысле весьма характерным памятником является уже дневник похода короля Сигизмунда под Смоленск, близкий по характеру к официальной хронике событий «московской войны». В нем старательно обходится все, что могло бы позволить трактовать это предприятие как конфессиональный конфликт. Более того, автор (один из королевских секретарей) старается всячески избегать любых вербальных выражений враждебности к «москвитинам» как таковым. Все это, разумеется, не в последнюю очередь связано с политическими расчетами и надеждами польского короля на сотрудничество с определенной частью московского общества, но не следует сбрасывать со счетов и безразличие солдатской массы (а вместе с ней и значительной части польско-литовского шляхты) к аргументации религиозного порядка.

 

Не менее показателен характер доводов, выдвигавшихся несколькими годами позже королем и его окружением с целью убедить польских солдат  продолжать начатую войну. Королевские комиссары, направленные в Москву, чтобы предотвратить уход из нее польского гарнизона, должны были, доказывая справедливость этой войны, в первую очередь говорить об убийствах москвичами «наших на свадьбе своего господина», задержании в 1606 г. королевских послов, сношениях Шуйского со шведами и татарами, «языческое войско» которых нападает на Подолию. (AR II. 577). Намеки на то, что определенными кругами польского общества эта война могла рассматриваться как война за веру, отыскать в такого рода документах весьма нелегко. Косвенный намек такого рода можно обнаружить в королевском универсале о «московских бунтовщиках» (то есть части польского войска, ушедшей в 1612 г. из Москвы). Здесь среди обвинений, которые должны были устыдить взбунтовавшееся войско (непокорные солдаты совершили «своевольный и нерыцарский поступок», «свою столь великую славу на глазах всего света растоптали»), имеется и заявление, что мятежники своими действиями «отобрали надежду у всего христианства».

 

Если же обратиться к памятникам, оставленным непосредственными участниками боевых действий, то есть самими солдатами и их начальниками (воспоминания, дневники, реляции и частные письма), то здесь почти не удастся обнаружить каких-либо негативных определений, связанных именно с конфессиональной принадлежностью. В качестве отрицательных клише выступают такие формулировки, как «наследный враг», «варварство», «прирожденная несвобода» и тому подобное. Встречаются разного рода грубые определения (например, «мы порезали их, как свиней»), похвальба своими подвигами (мы перебили их две тысячи, потеряв тридцать человек своих), однако такие, казалось бы, естественные в данной ситуации эпитеты, как «схизматики» или что-либо в этом роде, обнаружить довольно трудно. Показательно, что и сам польский король, в своей переписке с людьми, иначе чем он смотревшими на конфессиональные различия поляков и русских (например, с гетманом Жолкевским) мотивирует свое недоверие к Москве в сугубо светском и прагматическом духе. Так, объясняя свое нежелание посылать в Москву королевича, он пишет гетману о «коварном народе», его «грубости и диких обычаях», «ненадежности москвы», ее «упорной грубости» (Цветаев Д.В. К истории Смуты. Собрание документов. Вып. 1. М.­ – Варшава, 1910. № 14, 16, 17, 18). Пребывание среди этого народа, «сердцем упрямого», у которого «жестокость что право, неволя – прирожденная», «где обычаи грубые, жизнь распутная», по его мнению, может как испортить королевича в нравственном отношении, так и дурно сказаться на его здоровье (14). Теми же чертами русских он объясняет невозможность вернуть русским пограничные города и необходимость оставить гарнизон в Кремле; «Народ этот в сердце (своем) в вере очень скользкий,. Нация эта коварная и, когда наибольшее доверие с кем заведет, более всего думает, как обмануть (16).

 

Во взаимоотношениях поляков и русских во время «димитриад» и «московской войны» можно выделить несколько моделей и этапов развития. В 1605–1606 гг. имело место почти полное непонимание контрагентами друг друга, что стало едва ли не главной причиной трагических событий, которыми завершилась эпопея первого Самозванца. В событиях 1609–1612 гг., при всей ожесточенности сражающихся сторон, непонимания было гораздо меньше: нарастающая взаимная враждебность носила гораздо более осознанный характер. Реляции, написанные по горячим следам событий поздней осени 1610 – весны 1611 (например: Wiadomości z Moskwy // B-ka Czart. Rkp. 105), а также   сочинения описавших эти тревожные месяцы польских солдат-мемуаристов (Мархоцкого, Будзилы, Маскевича) погружают читателя в атмосферу тотального и вполне обоснованного недоверия и вражды между польскими солдатами и местными жителями и ожидания неминуемой катастрофы, которая и произошла в Страстную неделю 1611 г. Что касается этих трагических событий, то в отдельных памятниках (у Маскевича, у Жолкевского) можно найти слова сожаления по поводу сожжения Москвы и даже – при всей солдатской прямоте и гордости – частичное признание своей вины в произошедшем. Это не является раскаянием, но всяком случае налицо способность посмотреть на случившееся глазами «другого». Встречаются также такие лестные определения, как «мужественная москва» (Мархоцкий о войске Скопина-Шуйского), а описания самопожертвования смолян, бросавшихся со своими попами в огонь при падении города, исполнены своеобразного благоговейного трепета (Жолкевский; реляция о падении Смоленска) – без какого-либо глумления относительно религиозных мотивов подобных действий.

 

Данные основного корпуса источников никак не позволяют переоценить степень взаимного непонимания между поляками и «московскими людьми». Польско-литовские солдаты легко устанавливали контакты и доверительные отношения со своими московскими сторонниками (что не исключало, разумеется, смены последними лагеря и иных проявлений пресловутого «московского коварства»). Миколай Стибор Мархоцкий уверенно противопоставляет «нашу» и «злую москву». Немало такой «нашей москвы» имелось в отрядах Александра Лисовского. Это были не только те, кто сражался с оружием в руках: в дневнике Яна Петра Сапеги неоднократно сообщается о находившихся в его лагере «moskiewkach». Некоторые из них дам обладали известным влиянием на своих польских друзей: так, во время знаменитого похода Лисовского на север, некий Рыскевич, связавшись с «москевкой», вместе с тремя «товарищами» и двумя «хлопятами» ушел из отряда, после чего, по утверждению Лисовского, сообщил противнику о численности его бойцов (Wisner H. S. 49).

 

Наличие в возвращавшихся на родину польских отрядах бывших московских подданных весьма беспокоило польские власти. Так королевские комиссары, посланные к сапежинцам требуют от тех не принимать к себе «гулящих людей» (“ludzie luźni”) и отослать от себя тех, «о ком известно королю, а именно людей московского народа» (AR II. 577). Это еще одно свидетельство того, что польские отряды на службе Самозванцев, превратились в своеобразные интернациональные банды, наводившие страх не только на русские земли, на и на Речь Посполитую.

 

В определении отношения польской стороны к «москве» не играл заметной роли и сугубо этнический фактор (в том числе на лингвистическом уровне).  Большинство поляков с легкостью находили с русскими общий язык в самом буквальном значении этого слова, а длительное пребывание некоторых военных в московской среде (например, на службе у Лжедмитриев) привело  к частичному усвоению ими местных обычаев и этнополитической терминологии. Так, например, в дневнике Яна Петра Сапеги по отношению к великорусам неоднократно используется определение «русские люди» и «русское войско» («ludzie ruscy»; Dziennik Jana Piotra Sapiehy // Polska a Moskwa w pierwszej połowie XVII w. Lwów, 1901. S. 167–332. S. 236, 254, 288), что, как известно, находится в вопиющем противоречии с живой по сей день польской традицией, согласно которой право «москвитинов» называться «русскими» («ruskimi») по меньшей мере подвергается сомнению. При этом словарь таких авторов, как составитель дневника Яна Петра Сапеги или Миколай Стибор Мархоцкий, пестрит русизмами, порой с пояснениями (“pytki, po naszemu męki”, “krąg, po naszemu koło”), а порою и без. В дневнике Яна Петра Сапеги мы встретим такие слова, как «derewnia» (236), «mir», «lyże», «lyżniki» (253), «turma» (252), «niemnogo» (288), а также такое выражение, как «cełowała krest»(254, 270). И автор дневника Сапеги, и Мархоцкий используют слово «немцы», как обозначение все= иностранцев на московской службе (Мархоцкий, называя так французов делает соответствующее пояснение) (Marchocki M. Historya woyny moskiewskiej. Poznań, 184. S. 79).

 

В то же время конфессиональная  враждебность (и обусловленная ею этническая неприязнь) играла постоянно возраставшую роль в самосознании той части русского общества, которая восприняла вызов со стороны поляков и «литвы» как угрозу православию со стороны иноверцев. Необходимо, конечно, учитывать, что ряд важнейших московских памятников этого времени имеет церковное происхождение, однако мы располагаем множеством других свидетельств  (в том числе оставленных польской стороной) о прилагавшихся к врагу негативных эпитетах с ярко выраженной религиозной окраской. Характерно, что оскорбительные эпитеты конфессионального характера использовались порой и в отношении русских «изменников». Весьма показателен случай, описанный в польской реляции о московском восстании 1611 г. (Tumult wielki w Moskwie // B-ka Czart. Rkp. 105): на второй день боев сидевшие в Кремле думные бояре вызвались выступить миротворцами. Польский автор сообщает: «уговаривали их бояре и просили, чтобы это прекратили, поскольку уже много дурного они содеяли, но они, будучи ожесточенными в своем замысле, не позволили прийти ни к чему хорошему, ругая бояр, что вы такие же жидове, как и литва…» Интересно отметить также, что польский автор (Миколай Стибор Мархоцкий), отмечая происходивший с 1611 г. рост благочестия в Москве, прекрасно понимает связь данного феномена с пребыванием в столице польского гарнизона – однако сам при этом воздерживается от каких-либо негативных оценок, связанных с конфессиональной или этнической принадлежностью противника.

 

Причины этого, столь различного отношения поляков к московским подданным и московских подданных к полякам, коренятся как в области социальной психологии, так и в сфере практической политики. Польские солдаты (по крайней мере, авторы дневников и мемуаров) обладали светским в своей основе сознанием и мировоззрением, их кругозор был заметно шире, а особенности московской жизни они могли сопоставить со спецификой русских областей Речи Посполитой и обычаями тамошнего православного населения (многие из них к тому же имели западнорусское происхождение, а их семейства лишь с недавних пор являлись католическими). После ряда побед естественным было стремление польской стороны как можно скорее завершить войну выгодным соглашением (не случайно польские солдаты в Москве требовали от Сигизмунда III отправления в столицу королевича Владислава не с меньшей настойчивостью, чем представители русской стороны). В то же время сознание и мировоззрение их «московских» противников во многом оставалось средневековым. Важную роль играла и сравнительная ограниченность кругозора (недостаток опыта межнационального и межконфессионального общения), а также тот факт, что многие из русских, проявивших наибольшую терпимость к иноземцам и иноверцам, оказались в числе изменников. Особое значение имело и то, что, если для поляков «московская война» была прежде всего делом профессиональных солдат, воевавших (порой не без выгоды для себя) в чужой стране, то для массы великорусского населения она стала национальным бедствием и катастрофой вселенского масштаба, виновниками которой для него в первую очередь выступали пришлые «еретики» и «литва». Показательно, что когда несколько десятилетий спустя, в 1650-х гг., на грани национальной катастрофы окажется Польша, там также враждебное отношение к противнику примет характер конфессиональной и национальной ненависти – несмотря на традиционную этническую и конфессиональную терпимость (или по крайней мере индифферентность) польской шляхты.

Comments

спасибо! приятно прочитать.
на злобу дня: Мама моя этот праздник идейно не отмечает (полька, католичка - какой же это праздник для нее?) - и каждый раз комментирует "у них там опять приступ русофильства, не хочу телик включать" 8))) она в Питере, я в Швеции. да...
Оперативный комментарий! Приятно получить.
читаю быстро 8) спасибо 8))
мы как-то давно-давно беседовали с моей солжносочиненной бабушкой Ядвигой (сложносочиненная - поскольку она приходилась двоюродной сестрой прадеду моему - как тут степень роства сосчитать?) на предмет происхождения семьи и так далее. ну, я-то просто присутствовала, не участвовала в беседе по малолетству - классе в 3м, то ли, тогда училась. так вот бабуся сказала что-то в духе "пока Вольдемар не проиграл поместье, мы имели все основания смотреть на этот сброд сверху вниз"... (про то, сколько всего пережила данная бабуся - целая легенда, это надолго, но 25 лет она отсидела). так вот каким-то загадочным образом весь гонор, "тихое бешенство крови", неимоверно обостренное чувство собственного достоинства перешли из всех отпрысков семейства только к матери. ну, про меня еще рано резюмировать, кто из меня вышел... но маман воспринимает этот "праздник" как личное оскорбление - в конце концов, наши предки были активно во всем этом замешаны. вот так как-то получается...
Забавно. Даже не думал, что голос крови звучит порой столь сильно. Я тут даже задумался: быть может, специфическое отношение к России Виктории Новодворской и тот факт, что при штурме Смоленска в 1611 году отличился некий Новодворский, тоже связаны между собой? Хотя у меня вроде бы все спокойно, разве что степень открытости в разные стороны бОльшая (или степень зашоренности меньшая).
она Валерия 8), Новодворская-то. Да, вполне возможно. это какая-то патология, наверняка, ошибка в генетическом коде... мать-то мирная, на публику не лезет 8), и то хлеб 8)))
вообще (уходя от темы) насмотрелася я тут на людей, делающих национальность профессией - грустно. от них грустно, за них грустно, а если еще и звук включить, то просто караул.. не дай бог кому. главное, верят ведь на полном серьезе, что абсолютно правы... это даже не грустно, а страшно - когда человек чист от сомнений...

(Анонимно)

Это да. По утрам слушаю порою "Эхо Москвы" (все недосуг найти другую станцию), так просто не по себе становится от их уверенности и непогрешимости.
а Вы не читайте советских газет (с), ну и - далее по тексту.
хотя страусиная политика не всегда оправдана,мягко говоря...
Да и не читаю почти, так только, включу иногда за завтраком.
Спасибо!
Желая удалить свой комментарий, нажал не на кнопку и нечаянно удалил комментарий Санчеса. Извиняюсь. Просто хотел сообщить, что скоро добавлю еще один текстик примерно на ту же тему, с хорошими цитатками из Пальчовского. Жалко, что пропала моя статья про идеологическую подготовку войны (в прошлом году компьютер полетел). Надо будет как-нибудь отсканировать из питерского сборника.

Жидовская Литва - непонятно к чему..
К этому:

Польский автор сообщает: «уговаривали их бояре и просили, чтобы это прекратили, поскольку уже много дурного они содеяли, но они, будучи ожесточенными в своем замысле, не позволили прийти ни к чему хорошему, ругая бояр, что вы такие же жидове, как и литва…»