?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Славянские мотивы в пропаганде Пршемысла Оттакара II (2)

Этническое самосознание западнославянского правителя в политическом контексте: “славянские” мотивы в пропаганде короля Чехии Пршемысла Оттакара II

 


 

2. Послание епископа Бруно

Другим известным нам обращением Оттакара к тематике “схизмы”, которая имеет непосредственное отношение к восточным славянам, является письмо королевского приближенного, епископа  Оломоуцкого Бруно Шауэнбургского от 16 декабря 1273 г., в котором тот убеждал папу Григория X в том, что  вся тяжесть борьбы с язычниками и схизмой лежит на чешском короле [22]. Показательны мотивы написания письма – Пршемысл и Бруно искали поддержки римского первосвященника в борьбе за римский трон. Папа, однако, поддержал избранного в октябре того же года Рудольфа Габсбургского. Аргументация оломоуцкого епископа вряд ли показалась ему убедительной, тем более что основания  для этого заявления были явно недостаточными[1]. Для нас существенным является то, что Оттакар вновь обращается к данной теме в критических для себя обстоятельствах. Впрочем, на некоторых современников Пршемысла данный тезис все же мог производить впечатление. В написанной уже после гибели чешского короля  кантилене немецкого автора Оттакар воспевается  как герой, который "был в свои дни щитом для всего христианства" и, сочувствуя христианам, предоставлял им щит "против куманов и язычников (gegen ... den falwen und den heiden)" [23. P. 251-252]. Любопытно также, что в чешской поэме "Александреида" (конец XIII – начало XIV в.) проводилась параллель между деяниями Александра Великого и подвигами неназванного по имени чешского короля, сопровождавшаяся перечислением народов, с которыми сталкивался (или мог столкнуться) в бою Оттакар:

...leč buď Litva, leč Tateři (...),

Besermene nebo Prusi,

leč nepotvrzeni Rusi... [24. S. 117-118][2]

В этом фрагменте обращает на себя внимание взгляд на Русь как на не вполне христианскую страну. Трудно сказать, насколько верил в это сам Оттакар, приходившийся зятем одному из русских князей, однако свой вклад в такого рода представления он, судя по всему, внес.

 

3. «Воззвание к полякам»

На этом фоне знаменитый манифест к полякам выглядит тем более неожиданным. Поскольку его содержание напрямую связано с событиями 1278 года, последнего в жизни чешского короля, трагически погибшего в новой битве на Моравском поле,  следует остановиться на предыстории этой войны. За два года до нее Оттакар II, вступивший в вооруженный конфликт с новым немецким королем Рудольфом Габсбургским, потерял все свои владения в восточноальпийской области, чему немало способствовало восстание местного рыцарства, большая часть которого перешла на сторону немецкого короля (1276). Готовясь к новому столкновению с Рудольфом Габсбургом, Оттакар искал союзников в Польше и некоторых немецких княжествах. Еще в конце 1277 г. было заключено соглашение о военном союзе с маркграфами Бранденбургскими Иоганном II и Отто IV. Не менее активной была дипломатия Оттакара II в Польше. Помимо “манифеста” к полякам, речь о котором пойдет далее, следует отметить сообщения различных источников о съезде Пршемысла с польскими князьями, который по предположению Б. Влодарского, состоялся во время пребывания Пршемысла в Моравии в конце 1277 – начале 1278 г. [26. S. 80]. В анналах из Клостернойбурга говорится, что он и “князья всей Польши”, собравшись где-то на границе, заключили договор о взаимной помощи [27. P. 745]. Польские источники называют имя одного из этих князей, сообщая, что “краковский князь Болеслав съехался с Примиславом, королем Чехии в Опаве и они скрепили вечную дружбу” [28. P. 841-842; 29. P. 175]. Данная запись сделана под 1273 г., однако, Б. Влодарский относил это событие к 1277 г. и считал, что помимо краковского князя, в съезде приняли участие князья Силезии, а предметом обсуждения было оказание помощи Оттакару в грядущем столкновении с Рудольфом. Трудно сказать, с какими другими польскими князьями, помимо Болеслава Краковского, Пршемысл мог встречаться на съезде, упомянутом в Клостернойбургских анналах. Во всяком случае, ни один из них не находился на Моравском поле 26 августа 1278 г., хотя сам факт участия в битве польских войск подтверждается многими источниками.

Уже не раз упоминавшийся “манифест” к полякам занимает особое место в истории дипломатии Оттакара и является, пожалуй,  самым загадочным памятником Оттакаровой эпохи. Его содержание сводится к следующему: Оттакар обращается к полякам (причем не только к князьям, но ко всей польской “нации”: князьям, баронам, рыцарям и ко всему народу) и, подчеркивая родство поляков и чехов, их соседство, узы крови и близость языка, призывает оказать ему поддержку в предстоящей борьбе с римским королем. При этом он подчеркивает, что “огромная численность“ и “ненасытность” немцев угрожают всей польской “нации”. Призыв носит вполне конкретный характер: Оттакар рассчитывает на то, что в назначенный день поляки соберутся в условленном месте, где их встретят почетные послы, которые приведут польское войско к чешскому королю [8. N 1106; 30. С. 84-87; 31. S. 11-13]. Вопрос о том, могло ли подобное обращение, в котором столь явственно слышен “славянский” мотив, выйти из канцелярии Оттакара, давно является предметом серьезных разногласий среди исследователей. Я.Новак, характеризуя т.н. “Кодекс писем Пршемысла Оттакара II”, в состав которого входит “манифест”, заметил: “некорректным использованием этого сборника в историю величайшего из Пршемысловцев был внесен целый ряд противоречий, и психологическое понимание его личности сделалось почти невозможным” [32. S. 46].

“Манифест” сохранился в формуляре (сборнике образцов грамот и писем), составленном королевским нотарием Генрихом Итальянцем. В подобные сборники могли входить как подлинные, так и вымышленные составителем документы, вследствие чего перед исследователем каждый раз возникает вопрос об аутентичности, то есть о том, действительно ли документ появился в то время, к которому отнесен, и исходил именно от того лица, которое названо его автором. О. Редлих настаивал на подлинности всех приписываемых Оттакару писем из формуляров [32. S. 47]. Свое мнение он обосновывал отождествлением составителя формулярия Генриха из Изернии с королевским нотарием Генрихом. С последним утверждением О. Редлиха не был согласен Я. Новак, критическое отношение которого к формуляру было основано, помимо прочего, и на отрицании тождественности составителя сборника и королевского нотария [33. S. 47]. Русский историк А. Петров, признавая выводы Новака в целом верными, настаивал в то же время на том, что оба Генриха были одним лицом [33. С. 23-24]. В настоящее время данная точка зрения утвердилась, и тождественность Генриха из Изернии и Генриха Итальянца считается доказанной.

Для сомнений в аутентичности памятника имеется и другие, не менее веские, основания. Тем не менее, далеко не все историки отказывались признать за “манифестом” характер официального документа (Б. Уляновский, Л.  Хоффман, Я. Голл) [34. S. 394; 35. S. 37; 36. S. 44]. В послевоенные годы из официального характера “манифеста” исходил Р.  Хек, считавший, что Пршемысл Оттакар II “в последний момент своей борьбы с Рудольфом Габсбургским – несмотря на предшествующую политику стремления к императорской короне и поддержки немецкой колонизации в Чехии – возвратился к славянским и антинемецким лозунгам, стремясь таким образом привлечь к борьбе не только поляков, но и чешское рыцарство...” [37. S. 70]. Данная точка зрения польского историка представляется малоубедительной. Вызывает сомнения и попытка привлечь им для обоснования своей гипотезы о “славянском и антинемецком повороте” в политике Оттакара не имеющие подтверждения в других источниках известия Кольмарской хроники о якобы имевшем место изгнании Оттакаром немецкого населения и взятии им в качестве заложников, гарантирующих верность чешских городов, мещанских сыновей (как полагал Р.Хек, из семей немецкого патрициата) [23. P. 245].

Однако из отрицания аутентичности воззвания Пршемысла вовсе не следует, что сочинение Генриха Итальянца, даже если оно и было лишь “стилистическим упражнением”, не имеет никакой ценности для изучения политики пражского двора в 1278 г. А. Петров справедливо отмечал, что “Генрих, как современник событий в 1271-1278 годах, как человек образованный, как лицо до некоторой степени прикосновенное к королевской канцелярии, мог быть ознакомлен и с совершившимися фактами и, может быть, с некоторыми закулисными нитями политики” [33. С. 63]. Сам А. Петров, правда, решительно выступал против точки зрения на “манифест” как на отражение реальных изменений в политике Оттакара. “Яркий панславизм” воззвания, по его мнению, полностью противоречил всей политике Пршемысла, который в 1278 г. искал союзников также и в немецких землях. Не вызывающим сомнения А. Петров считал лишь то, что среди чешской шляхты в ту пору существовало глухое недовольство немцами, которое, однако, не доразвилось до “отчетливого сознания общности интересов чехов и поляков как родственных славянских племен, которым угрожала ненасытная пасть немцев”. Законченную форму это чувство, указывал А. Петров, приняло именно в голове Генриха Итальянца, который как выходец из более развитой страны уже обладал национальным сознанием и для которого было более заметно сходство, а не различие “двух близких славянских племен” [33. С. 64-65].

Несколько иной была позиция Й. Шусты, считавшего, что, хотя и нет уверенности в том, что такое послание было действительно написано и отправлено, в нем, тем не менее, отразились настроения чешской интеллектуальной элиты, близкой к королевскому двору [38. S. 297-298]. Это мнение разделяется многими историками, считающими, что воззвание к полякам все же выражало новую тенденцию чешской политики (Г. Булин и Микулка) [39. S. 24-29] или, по крайней мере, настроения определенных кругов чешского общества (Б.Н. Флоря) [40. С. 192].

Мысль Й. Шусты развил Б. Влодарский, оспоривший утверждения А. Петрова о выражении Генрихом Итальянцем своих оформившихся в Италии взглядов через противопоставление немцев и славян. Антинемецкие настроения, указал польский историк, были присущи гвельфам, тогда как Генрих, согласно А.Петрову, был гибеллином, в силу чего подобные воззрения не могли быть его собственными. Одновременно Б. Влодарский отметил, что еще до 1272 г. появилось известное письмо магистра Богуслава, который выразил мнение о немецкой опасности от лица королевы Кунгуты (речь шла о дискриминации немцами поляков и чехов в монастырях) [8. N 2504, 2505] – и следовательно, антинемецкие идеи впервые выразил именно Богуслав, которому как славянину эти вопросы были гораздо ближе. Заслуга же Генриха Итальянца, по мнению Б. Влодарского, состояла в том, что он впервые ясно сформулировал то, что его чешские современники только чувствовали [26. 84-85].

Интересный поворот сюжета обозначился в исследованиях Саши Душковой, поставившей под сомнение этническую принадлежность Генриха и предположившей, что по происхождению он мог быть чехом, который некоторое время провел в Италии, прежде чем в 1271 г. стать нотарием чешского короля [41. S. 369]. Если это так, то Генрих вполне мог выражать свои собственные мысли и чувства, оформившиеся, однако, под влиянием итальянской политической культуры. Эти настроения, носителем которых является чех, бесспорно должны были совпадать с настроениями хотя бы части его соотечественников.

В историографии предпринимались и другие попытки оценить значение “манифеста” в политике Пршемысла Оттакара II. М. Поспех, проведя детальный анализ отношений Оттакара с польским князьями, пришла к справедливому, на наш взгляд, заключению о практической бесполезности воззвания к последним: "славянские" лозунги не только находились в противоречии с политикой самого Оттакара, но были также совершенно далеки от польских князей, которым в то время нередко было чуждо даже осознание единства польских земель. Для привлечения тех, кто мог прийти на помощь Оттакару, "славянских" лозунгов не требовалось, в то время как антинемецкая направленность “манифеста” могла оттолкнуть от Пршемысла его потенциальных союзников в Германии. “Манифест” мог выражать лишь настроения определенных кругов, приближенных к пражскому двору, но не имевших никакого влияния на его политику [42. S. 537-549 (особ.: 548-549)]. Наблюдения, близкие к выводам М.Поспех, сделал в прошлом веке К.Грюнхаген, находивший совершенно невероятным обращение в подобном духе к силезским князьям, во главе которых стоял Генрих IV, занимавший почетное место среди немецких миннезингеров: “Стремление призвать такого князя в качестве борца за славянскую народность в расовой борьбе было бы смешным” [43. S. 238].

Весьма интересным, является тезис Ф. Грауса, связывавшего возникновение “манифеста” с широким кругом лиц из окружения королевы Кунгуты [44. S. 140; 45. S. 131]. Большая роль королевы в событиях 1278 г. не подлежит сомнению и, если последовать за Ф. Граусом придется признать, что “манифест” появился в кругах, которые, вопреки мнению М.Поспех, имели самое непосредственное отношение к принятию важных государственных решений. В то же время нельзя не признать, что выдержанное в подобном тоне воззвание если и не было совершенно бесполезным (поскольку зародыши этнического сознания и элементы славяно-германского антагонизма в XIII в. действительно существовали, оно могло произвести некоторое впечатление на отдельных представителей польского господствующего класса), однако вред от него мог быть гораздо большим. Даже если предположить, что часть поляков пришла бы на Моравское поле, руководствуясь мотивами славянской (точнее западнославянской) солидарности, невозможно представить, как бы они сражались плечом к плечу с рыцарями из Бранденбурга, Саксонии и Мейсена, то есть именно тех немецких земель, откуда должна была исходить угроза для Польши. Поэтому, если допустить, что документ на самом деле родился в окружения Кунгуты и появился до битвы у Сухих Крут, этот факт следует рассматривать как еще одно проявление беспорядочной и не всегда продуманной политики чешского двора в указанный период, смены настроений и разногласий среди тех, кто оказывал влияние на принятие решений. Можно предположить, что перед нами своего рода подготовительный материал, так и не ставший официальным документом. Его основные тезисы едва ли могли быть приняты королем, хотя не исключено, что в начале 1277 г., под воздействием поражения, нанесенного ему объединенными силами немецких князей, и отпадения его немецких подданных в 1276 г., он также мог поддаться сходным настроениям, чем и поспешили воспользоваться авторы “манифеста”. Об отсутствии у Кунгуты симпатий к немцам известно и из других источников, в частности из уже упоминавшегося письма о немецком засилье в монастырях, составленного от ее имени магистром Богуславом. Если и это послание не аутентично, показателен сам факт, что инициатива создания подобного документа приписана второй жене чешского короля. Ни русско-венгерское происхождение Кунгуты, ни ее воспитание не делали чешскую королеву настолько близкой к немцам, насколько близок им был ее супруг. Возможно, она рассматривала отношения с ними через призму противоречий, существовавших между различными группировками венгерского двора, и вполне могла усвоить настроения той части венгерской знати, которая была недовольна проникновением немцев в страну. Антинемецкие выступления в Венгрии бывали довольно бурными, достаточно вспомнить убийство королевы Гертруды (немки по происхождению) в сентябре 1213 г. [см.: 46. С. 139] или изгнание  королем Эндре II рыцарей Тевтонского ордена из Трансильвании (1225) [46. С. 146]. При этом влияние немцев на венгерский королевский двор оставалось значительным и вызывало сильное раздражение у части венгерской правящей элиты, поэтому неудивительно, что попав в Чехию, где подобные настроения распространялись на глазах, молодая королева с легкостью могла им поддаться и возглавить формирующуюся антинемецкую партию. В связи с этим стоит вспомнить описанное в Оттакаровых анналах под 1273 г. выступление коморника Ондржея, прозвучавшее якобы в связи с прибытием к Оттакару кёльнского архиепископа, предложившего правителю Чехии немецкую королевскую корону. Ондржей не советовал королю добиваться власти над другими народами, языки которых ему неизвестны. Хотя королевский казначей и не произносил этой речи при подобных обстоятельствах, он, возможно, он действительно выражал сходные воззрения. Особенно активно Ондржей проявил себя в 1270-х гг., то есть тогда, когда существенно возросло политическое влияние Кунгуты [47. S. 105], что еще раз может свидетельствовать об определенных “славянских” симпатиях русской жены чешского короля.

Следует отметить еще одно обстоятельство. “Манифест” целиком проникнут идеей обороны славянства перед лицом немецкой угрозы. Если принять, что он был призван побудить польских князей оказать Оттакару поддержку в отвоевании альпийских земель, населенных в основном немцами, возникает вопиющее противоречие. Оно снимается, однако, если допустить, что идея “манифеста” появилась в первые месяцы после заключения Венского мира 1276 г., когда шансы на возвращение утраченного были ничтожными, а угроза целостности Чешского королевства представлялась вполне реальной. При таких обстоятельствах антинемецкие настроения части королевского окружения могли найти свое отражение в писаниях нотария Генриха.

Предположение о создании “манифеста” именно в этот период подтверждается тем, что после сентября 1277 г. Генрих исчез из королевской канцелярии Некоторое время он совсем не появлялся на политическом горизонте. Поэтому, если автором воззвания был действительно он и создано оно было до, а не после гибели Оттакара, то, скорее всего, оно было написано в первой половине 1277 г.

К сожалению, недостаток фактического материала делает все предположения об авторстве ”манифеста”, целях, с которыми он был написан, и взаимоотношениях людей, возможно участвовавших в его создании, неизбежно гадательными. Остается заключить, что воззвание, сочиненное Генрихом (?), не имело серьезного значения для внешней политики Чешского королевства, но при этом оно, возможно, проливает некоторый свет на политические игры чешского двора. Главное же в нем – это то, что оно является интереснейшим памятником этнического сознания чешского народа, свидетельствующим о переломном моменте в его формировании и формах, в которые оно отливалось.        

В том случае, если к появлению этого документа действительно имел какое-то отношение чешский король, оно, поставленное в контекст других связанных со славянской тематикой источников, свидетельствует по меньшей мере о том, что:

1. Он обладал зачатками славянского сознания – в том смысле, что осознавал принадлежность чехов, к которым относил себя сам, к некой более крупной этноязыковой группе, в которую, помимо чехов и мораван, входили также поляки. Речь шла в первую очередь о чувстве языковой общности, неизбежно обострявшемся в условиях постоянных контактов с Германией (упоминание о близости языка). Свое значение могла иметь и легендарная генеалогия (возможно, предание об общих предках чехов и поляков), благодаря знакомству с которой и появилось упоминание об узах крови.

2. "Славянское" сознание Оттакара ни в коей мере не напоминало славянский национализм нового времени. Оттакару, как и большинству его современников, были глубоко чужды идеи какой бы то ни было солидарности, не основанной на династических связях или взаимных политических интересах. Использование им или его окружением "славянской" (или "антиславянской") риторики представляло собой исключение (на что указывает редкость соответствующих заявлений) и всегда было обусловлено причинами вполне прагматического характера. В этом отношении он весьма далек не только от людей Нового времени, но и от чешских «националистов» XV в. и даже от Карла IV Люксембурга, с подчеркнутым вниманием относившегося к славянским корням чехов и славянскому богослужению.

"Славянское" сознание Оттакара также весьма отличалось и от сознания некоторых из его современников, проникавшихся все большей нетерпимостью к немецкому элементу в Чехии – в чем опять же нет ничего удивительного, поскольку воззрения правителя, стремившегося объединить под своей властью восточноальпийскую область и мечтавшего о немецкой королевской короне, не могли не отличаться от воззрений чешского рыцаря, автора хроники так называемого Далимила (рифмованной хроники на чешском языке, созданной в начале XIV в.), который считал, что король покровительствует немцам во вред чешским панам, или другого хрониста, немецкого рыцаря из Штирии Отахера[3], упрекавшего Оттакара в потворстве чехам и угнетении немцев. Бесспорным достоинством Оттакара была широта взглядов, которая, однако, как это нередко бывает, сочеталась с отсутствием твердых принципов и к чему-то обязывающих представлений о честной политике.

Илл.: Надгробие Пршемысла Оттакара в соборе Св. Вита в Пражском Граде. Середина XIV в. 
 

Comments