?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Польские публицисты начала XVII века о войне с Московским государством (2)

О ПОЛЬЗЕ ВОЙНЫ КОРОНЫ ПОЛЬСКОЙ
С КОВАРНОЙ И ДИКОЙ МОСКВОЮ
(2)




 

Наиболее ярким пропагандистским произведением эпохи является известное сочинение Павла Пальчовского «Календа Московская» [i]. Эта брошюра стала объектом научного анализа в статье В. Чаплинского «Пропаганда на службе великих политических планов» [ii], а также привлекала внимание ряда других исследователей. Эта довольно длинная для своего жанра книжка (ее объем составляет 70 страниц) представляет немалый интерес и для нас. Ее автор, стремившийся оказать воздействие на свою аудиторию, был должен, выражая свои мысли, учитывать настроения, господствовавшие среди шляхты, поскольку иначе не смог бы достичь своей цели. Следует также иметь в виду и тех, кто стоял за спиной автора (по мнению В. Чаплинского, это были сам король и сторонники войны из его ближайшего окружения). Существенно и то, что Пальчовский, подобно Немоевскому, пережил «кровавую свадьбу» Лжедмитрия и три года находился в московском плену, так что если и позволял себе некоторые преувеличения и искажения, то делал это вполне сознательно.

 

Основная цель Пальчовского – доказать шляхте необходимость войны с Москвой, обосновать возможность победы в такой войне и пользу от таковой победы для Речи Посполитой. Для этого он спешит поделиться с читателями своими наблюдениями, сделанными в плену (по его мнению, даже в самом факте московской резни проявился промысел Божий, давший ему и другим полякам возможность собственными глазами увидеть слабость Московского государства).

Основные тезисы Пальчовского выглядят следующим образом: земля московская обширна и богата (он так увлеченно расписывает красоты и изобилие московского государства, что мало кому придет в голову, что речь идет о регионе, относящемуся к «зоне рискованного земледелия»; с. 20, 21). Однако, по его мнению, в этой стране отсутствует всякий порядок: хозяйствует «москва» из рук вон плохо, так как «господарь» по собственной воле может забрать весь урожай и передать его другому (с. 17). Другой приманкой для шляхты призваны служить несметные богатства московских царей, казна которых никогда не уменьшается, а только увеличивается (С. 18–20). В характеристике московского населения Пальчовский не оригинален. Народ этот у него, как и у других авторов, является грубым, варварским, нарушает ius gentium и т.п. Но для Пальчовского куда важнее показать военную слабость Московского государства, могущество которого, по его убеждению, непомерно раздуто несведущими иностранцами. Разоблачением мифа о военном потенциале вероятного противника Пальчовский занимается с особым упорством, раз за разом возвращаясь к этой теме. Основная его мысль – если Москва чего и добилась (а добилась она немало, захватив множество литовских замков и Смоленск, что естественно требует принятия мер по их возвращению), так это не воинским искусством, не храбростью, но хитростью, различными «практиками» и тому подобными нечестными способами. Народ же этот, по его мысли, слаб настолько, что конце своего сочинения Пальчовский уже прямо говорит, что за стенами московских городов «не храбрые мужи, а женщины сидят» («nie Mężowie dzielni, ale Niewiasty siedzą»; c. 69).

Помимо этого, Пальчовский пишет о том, какие выгоды сулит Речи Посполитой завоевание Московского государства, а также о множестве других вещей. Нас, однако, прежде всего интересует вопрос о его отношении к религии «москвы». И он действительно не обходит эту тему молчанием.

Уже в рифмованном вступлении можно прочесть о том, что полякам представляется возможность не только «землю их взять обильную: надменность их укротить, / веру и дурные обычаи в лучшее устройство обратить» («ziemię ich wziąć obfitą: hardość ich ukrocić, / wiarę i złe zwyczaje w lepszy rząd obrocić»). Впрочем, в данном случае могут возникнуть сомнения идет ли речь о религиозной вере или о проявлениях неверности со стороны московских подданных.

Гораздо пространнее изъясняется автор на данную тему в другом месте, ближе к концу своего сочинения, где дает ответ тем, кто, по его мнению, может усомниться в справедливости войны с христианами. «Какие это суть христиане, – пишет Пальчовский, – легко увидеть по тому, что уже упоминалось». И в качестве примера он вновь напоминает о случаях «нехристианского поведения» «москвы»: их «изменах» и «жестоких поступках» (с. 61).

Для того, чтобы ему легче поверили (dla lepszej wiary), Пальчовский приводит «свидетельство одного человека великого и почти святого, который тоже у них был долго в заточении». Этот неназванный по имени информатор описывает «москвитинов» следующим образом (приведем этот длинный пассаж полностью, поскольку для нас важны именно детали аргументации).

«Эти люди христианского имени и звания недостойны. Так как под этим именем творят они такие грехи и непотребства, каковых [не творит] ни один народ на свете. И свидетельствую перед Иисусом Христом, что во время своих великих паломничеств, которые я совершил по свету, разъезжая по Испании, Франции, Нидерландах, Италии, Восточной и Западной Индии, по частям земли негритянской, персидской, арабской, беседуя и общаясь с большей частью народов этого мира, не видел, не слышал о таком народе, который бы сравнился с москвой во всяческого рода беззаконии, коварстве, измене, чтобы настолько был лишен всяческой справедливости и правосудия, права человеческого и Божеского, лишен всяческой любви и склонности к милосердию, страха Божьего и человеческого, творя всяческие грехи, беззакония, непотребства, распутства, безумия, содомию, насилия: и это не отдельные лишь лица, но и все вообще, как малые, так и великие: наиболее изощренные и наиболее опытные во всех недостойных вещах суть эти люди. Духовные, клирики, чернецы, начальники большие и меньшие, которые во всякого рода измене и лжи ловки и изощрены. Во всем же прочем они тупы, безобразны, отвратительны, глупы во всем, что касается добродетели. Нет сомнения, что народ этот столь изменнический, столь коварный, столь лживый, какого другого на свете нет: мошенники, злобные, подозрительные (suspiciosi), опасные (perniciosi), неверные, бесстыдные, прожорливые, безобразные [bis], бесчеловечные, ненавистные, неверные [bis], мерзкие, отвратительные [bis], творящие грехи столь постыдные, что мне стыдно о них писать; а прежде всего главные враги имени нашего католического».

Как видно из этого отрывка, информатор Пальчовского, отказывая «москве» в праве называться христианами, оперирует совсем иными категориями, чем, скажем, Немоевский. В его пространном «дискурсе» представлен богатейший каталог ругательных эпитетов, но лишь в самом конце выныривает нечто, что можно рассматривать в качестве проявления конфессиональных разногласий: «главные враги католического имени». Данный тезис развивается автором (или его безымянным информатором) следующим образом. Он клятвенно свидетельствует, ссылаясь на собственный опыт, что «хотя и имеем больших и необузданных врагов, как мавры, турки, евреи и всякие иные еретики, все же бóльшими и вредоноснейшими суть те, которые не только нас непрестанно кусают и хулят в своей собственной среде, но и перед всеми народами обругать, осрамить и веру нам исказить силятся, говоря и твердя против нашей веры, святой католической […], хуля наши достохвальные церемонии и обряды столь святые и необходимые […], богохульные языки свои […] распуская на святые таинства; тем более и гораздо сильнее на слуг Божьих, начиная от Отца Святого Папы и до ризничих».

При анализе вышесказанного бросаются в глаза два момента. 1) Москве отказывается в праве называться христианами по соображениям в первую очередь моральным. «Москвитины» – плохие люди, потому не достойны этого имени. Таким образом перед нами скорее фигура речи, чем оценка состояния религиозных взглядов московитов. 2) Намек на конфессиональные противоречия присутствует, однако носит, если можно так выразиться, оборонительный характер. Речь опять-таки идет не о «неправильной» религии «москвы», а о том, что «москва» хулит католическую церковь. О мотивах столь недостойного поведения московских подданных не сообщается, однако предшествующий пассаж позволяет предположить, что это связано с их злобой, лживостью и прочими «общечеловеческими» негативными качествами, а вовсе не с приверженностью к восточной церкви. Слово «еретики» в тексте применено к «маврам», туркам и евреям, то есть не еретикам, а иноверцам («и другие еретики») – но не вполне ясно являются ли еретиками жители Московского государства. По словам автора, они хуже еретиков, но насколько это связано с их религией остается непонятным.

Пальчовский не идет по тому же пути, что Немоевский, и, всячески порицая «москву», ничего не пишет о ее «заблуждениях» и суевериях. И это при том, что они имели весьма схожий жизненный опыт. Пальчовский прекрасно образован, учился за границей, разбирается в богословии, отнюдь не менее острый наблюдатель, но он молчит о своих наблюдениях подобного рода. Ответ на вопрос о причинах этого лежит на поверхности – и связан он с жанром его сочинения и характером адресата. Польской и тем более литовско-русской шляхте Речи Посполитой, которую требовалось побудить взяться за оружие или хотя бы одобрить предстоящую войну, до заблуждений и суеверий «москвы» не было дела, более того множество ее представителей сами разделяли подобные «заблуждения». То, что Немоевский мог писать для себя и узкого круга, было абсолютно неприемлемо в массовой пропаганде, и люди, стоявшие за спиной Пальчовского отдавали себе в этом отчет. Что же касается самого Пальчовского, то уместно вспомнить, что сам был родным братом Кшиштофа Пальчовского, автора брошюры «О казаках, надобно ли их уничтожить» – весьма прагматической апологии запорожского казачества, вышедшей в свет десятилетием спустя [iii].

Вернемся к исходному тезису. Рассмотренный материал позволяет удостовериться, что когда речь идет о конфессиональных разногласиях с московским православием, в польских источниках начала XVII в. выступают две основные модели. Та из них, в рамках которой эти разногласия подчеркиваются, представлена в писаниях, циркулировавших среди довольно узкого круга лиц, в значительной степени духовных, и нередко бывших ориентированными на зарубежного адресата. Другая модель связана с широкими кругами польско-литовской шляхты с характерной для последней веротерпимостью.

Эту веротерпимость вряд ли можно объяснить одним лишь фактом Варшавской конфедерации, на долгое сделавшей религиозную толерантность одним из краеугольных камней польской политической культуры. Сама Варшавская конфедерация вряд ли была бы возможна, если бы не специфика польско-литовского общества, с XIV столетия бывшего многонациональным и поликонфессиональным и потому относительно спокойно воспринимавшим этнические и исповедные различия. Огромное количество людей, сражавшихся на стороне Сигизмунда III, – солдат и украинских казаков – были или униатами (то есть православными в недавнем прошлом) или православными, к тому же множество из них определяло себя как «русских» (осознавая при этом свои отличия от русских Московского государства, хотя степень этих отличий все-таки не следует преувеличивать) [iv]. Поэтому и конфессиональная, и «этническая» аргументация была заведомо обречена на провал, и главными доводами становились напоминания об обидах, нанесенных «москвой» польско-литовскому государству, обещания богатой добычи в московских владениях и противопоставления московского «тиранства» польско-литовской «свободе», причем предполагалось, что после освобождения от домашних «тиранов» московский народ также охотно приобщится к тем благам, с которыми уже познакомились его западные – украинские и белорусские – собратья. Ситуация, как мы знаем, переломится позднее, во второй половине XVII столетия, после кровавого опыта времен восстания Хмельницкого, «потопа» и русско-польской войны, когда в польском шляхетском обществе понемногу стала преобладать нетолерантность, а инославие огромного числа обитателей Речи Посполитой стало восприниматься как серьезная угроза существованию последней. Именно в такой атмосфере, уже в XVIII в., будут вестись разговоры, как спасти государство, переделав русинов в католиков и поляков (один из такого рода прожектов разработал во второй половине XVIII в. представитель литовско-белорусской шляхты Тадеуш Костюшко). Однако в начале XVII в. подобные идеи были еще совершенно неактуальными.

 

Илл.: Юлиуш Коссак. Лисовцы («лисовчики»). 1880.

Comments

Большое спасибо, было очень интересно!
Пожалуйста, всегда рады.