?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Украина / Россия в военной пропаганде (3.1)

«Простит ли Россия?»

Общерусские акценты в советской пропаганде периода Отечественной войны


3.1

 

Общерусские мотивы без особого труда можно обнаружить в художественной литературе тех лет. Особый интерес представляют в этом отношении авторы, писавшие о русском Юге – Украине и Донбассе, Доне и Кубани, Новороссии и Крыме. В частности, общерусская тенденция бросается в глаза уже при поверхностном терминологическом анализе военных произведений Леонида Соловьева и Бориса Горбатова.

Известный прозаик Леонид Соловьев трудился в годы войны корреспондентом газеты «Красный флот», создав попутно ряд небольших повестей, действие которых происходит в Причерноморье. Подобно многим своим современникам Леонид Соловьев с явным удовольствием пользовался словом «русские». О многом уже говорит вызывающее по недавним меркам название повести 1943 года «Иван Никулин, русский матрос»[25]. Главный герой ее – шахтер из Донбасса постоянно думает и говорит о русских и России. «Что я, фриц какой-то, чтобы добра не помнить. Я русский человек, я добро вовек не забуду» (врачу в госпитале). «Моя думка, чтобы они [немцы] на весь век свой закаялись к нам в Россию ходить, да и детям своим и внукам заказали». «Думал он о себе, о Фомичеве, о России…» В другой повести, «Черноморцы», написанной в 1942 г.[26], термином «черноморцы» объединены бойцы батальона морской пехоты – «прославленные “черные комиссары”: николаевцы, херсонцы, мариупольцы, севастопольцы». Все они, и севастополец Степан Полосухин и херсонец Евтушенко, разумеется, «русские» и сражаются за Россию. «Россия! Во имя твое пять моряков, обвязавшись гранатами, ложатся под немецкие танки. (…) Россия! Во имя твое старшина Степан Полосухин поднимает навстречу немцам в контратаку свой взвод…»

Следует, однако, отметить некоторые детали. Так, количество характерных малороссийских фамилий в произведениях Соловьева гораздо меньше реальной пропорции, характерной для Черноморского флота или защищавшей Одессу и Севастополь Приморской армии (Евтушенко в «Черноморцах»; Харченко в «Иване Никулине»). Можно даже предположить, что автор проявляет некоторую осторожность, не будучи уверенным, стоит ли лишний раз называть русскими тех, кто по недавним официальным канонам таковыми не являлся. То же касается и географических очертаний России. Выступающее в «Иване Никулине» определение («Россия, родная страна, – это не просто земля между Тихим океаном и Черным морем…») может как включать, так и не включать территорию УССР. Возможно, сказалось и то, что уроженец Средней Азии Соловьев на Черном море был человеком со стороны. Не случайно его описания причерноморских реалий носят весьма условный характер.

Несравненно более ярким примером выхода за терминологические рамки, сформировавшиеся в довоенные годы, является творчество донбасского писателя Бориса Горбатова. Родившийся в 1908 г. в нынешней Луганской области в семье служащего, он был сыном новой эпохи – пионером, комсомольцем, чоновцем, бойцом и командиром РККА, во всех отношениях лояльным советской власти. Но именно в его военных произведениях с необыкновенной силой проявилось то новое (или старое?), что вышло на поверхность в годы войны.

Впрочем, отдельные «старорежимные» нотки звучали и раньше – например, в его романе «Мое поколение» (1931–1933). Вот школьный учитель Максим Петрович дома перед географической картой рассуждает о будущем страны:

«Нищая, серая, – тихо говорит Максим Петрович и проводит рукой снизу доверху от синего до синего.

Юлька понимает: это он о России так говорит».

Действие происходит в Донбассе, на территории УССР.

«Россия! – всматриваясь в карту, говорит между тем Максим Петрович. – Волки и медведи. Ни дорог, ни путей. От Печоры до Куры. Тайга, степи, пустыни, в которых мхом заросли люди. Россия… (…) Россия! Сто шестьдесят миллионов. И все хотят есть».

Из дальнейшего изложения учителем плана ГОЭЛРО довольно отчетливо вырисовываются контуры этой России на северо-западе и юге:

«Петроград! Донбасс! Днепр! Пороги! Сечь! Поперек Днепра плотина!»[27]

Разумеется, в данном случае перед нами рассуждение и мысли литературных героев, один из которых сформировался в уходящую эпоху. Не случайно в том же романе другим высказыванием о России как едином целом являются мысли отрицательного персонажа, сына казачьего офицера Никиты Ковалева: «Бьют бокалы за тихий Дон, за мать Россию. А в России [все в том же Донбассе – В.К.] подыхают с голову мать и сын, брошенные есаулом в звериной, шкурной панике…»[28] В отличие от «офицерского сына», у главного героя книги с новейшей географией и этнологией все в порядке. На первомайской демонстрации в Москве он присоединяется к колонне со словами: «Я с Украины! Я только что приехал». А потом с готовностью откликается на просьбу что-нибудь спеть: «Украинца! Украинца! [закричали демонстранты – В.К.] И я запел украинскую, один»[29].

Однако то, что в первом романе соответствовало ощущениям и опыту отдельных персонажей, с началом отечественной войны выплеснулось на страницы горбатовской прозы в качестве органической части авторского высказывания[30]. Уже в первых его военных очерках выступает концепция единого отечества. Один из очерков, снабженный пометкой «сентябрь 1941, село О. на Днепре», так и называется «Родина». Обрисовав географию первых боев, в которых ему довелось принять участие («под Вапняркой, под Уманью, под Кривым Рогом»), писатель объясняет свое понимание Родины, сформировавшееся у него здесь, на Украине: [Колхозники на Днепре спрашивали о Ленинграде – В.К.] «И тогда я понял. Вот что такое Родина: это когда каждая хата под седым очеретом кажется тебе родной хатой и каждая старуха в селе – родной матерью». Писатель еще не называет эту страну Россией, однако дает понять, что населяют ее русские: «…там, на льдине [в Арктике – В.К.] плыли наши русские советские люди, плыла наша слава»[31].

Еще более категоричен Горбатов в другом военном очерке, «О жизни и смерти». В качестве населения захваченных немцами украинских и причерноморских территорий в нем выступают именно русские. «Ты вырубишь тонну угля – он заберет ее да еще обругает: “Русская свинья, ты работаешь плохо!” Ты всегда останешься для него русским Иваном, низшим существом, быдлом. Он заставит тебя забыть твоих отцов, язык, которым ты мыслил, мечтал, на котором признавался в любви к невесте». Слово «русский» повторяется раз за разом: «фашисту не нужны русские ученые», «фашисту не нужны чистые русские девушки», «фашисту не нужны старые русские люди». То же самое и в рассказе о дезертире, местном уроженце: «Хотел ли он победы фашистов? Нет, как всякий русский человек»[32].

Газетные очерки Горбатова имели пропагандистский характер, и именно этим интересны. Используя определенную терминологию, и автор и редакция – независимо от их личных пристрастий – должны были исходить из того, что она найдет ожидаемый отклик в сердцах людей, не вызовет их неприятия, мобилизует на борьбу с врагом (а также не спровоцирует санкций со стороны политического руководства). Судя по всему, так и было, поскольку на протяжении нескольких лет, Горбатов продолжал пользоваться этой терминологией, все более и более усиливая общерусский акцент своих произведений.

В повести  1942 г. «Алексей Куликов, боец» война изображена глазами красноармейца-пензенца. Место действия – Украина, что неоднократно подчеркивается. Но эта Украина, со всем своим своеобразием, которое сразу же замечает Алексей Куликов («Украинцы чисто живут. У них в хатах даже дух легкий: травой, что ли, пахнет или сладким сеном»), вопреки тому, чему должны были учить героя в советской школе, является частью России, а украинцы – при том, что они украинцы, – русскими. Указаний на это в небольшой повести разбросано более чем достаточно. Вот летом сорок первого боец оказывается в окружении и начинает свой путь по украинской земле. Первая мысль: «Никуда не пойду больше. Все одно – пропала Расея», – сменяется решимостью пробиться к своим: «Он не знал, что сталось с Россией, и где теперь наши, и как далеко шагнул немец, но смутно чувствовал он всем существом своим: пропасть Россия не может». Куликов знает, что он на своей земле, среди своего, русского народа: «Только б не нарваться на немцев, а у русского человека всегда найдется для него кусок хлеба с солью да пук соломы. (…) И опять была перед ним дорога в дыму и крови – крестный путь русского народа…»[33]

Тема русского единства и пробуждении русского национального сознания чрезвычайно важна для автора. Она становится  стержнем одного из центральных эпизодов повести. Идущий по немецким тылам Куликов добирается до Сумщины (у хозяина хаты, где он хотел заночевать, «сундук, купленный в Ромнах на базаре»), и тут немцы на ночь глядя выгоняют его и хозяина дома на улицу. Между пензенцем и украинцем происходит следующий разговор:

«Тебе-то что? [– говорит украинец. –] Твоих-то, пензенских, не касается… Твои-то, пензенские, гитлеровца не пробовали…

– Может быть, пензенских и не касается, – обиженно согласился Куликов. И вдруг закричал: – А душа? Душа что? Душу ты не считаешь? Что ж, у меня не русская душа?

Никогда раньше не задумывался Алексей Куликов о том, какая у него душа – русская или нерусская. В колхозе у них всякий люд был – и русские, и татары, и мордва. И человека ценили по тому, как трудится человек. Но сегодня, когда фыркнул ему немец: “Ты, рус, – собака”, – остро почувствовал Алексей Куликов, что кипит в нем гордая и вольная русская душа, и душу эту ни оплевать, ни растоптать, ни унизить нельзя»[34].

Слова «русский» и «Россия» почти навязчиво повторяются на протяжении всей повести. «Немецкие патрули, мимо которых пробирался он, и не знали, что это идет к своим Алексей Куликов, русский солдат…» Вышедший из окружения Куликов обращается к пленным немцам: «Эй ты, плюгавенький! Это ты собрался Россию покорить? Завоеватели! Где тебе гугнявому! Не покорить тебе России, понял?»[35]

В последующих эпизодах повести Горбатов настойчиво и однозначно подчеркивает русскость Украины. Вот разговор Куликова с бойцом Дубягой о земляке последнего, дезертире, которому Дубяга явно сочувствует. В решительном ответе Куликова, помимо угрозы всем и всяческим дубягам, неожиданно четко звучит идея «единой и неделимой»: «А мы придем, Дубяга, поимей это в виду. Во все места земли русской придем! И на Украину». Развивая свои мысли о дезертире, Куликов продолжает: «А Россию он продал. Продал, сукин сын». Впрочем, мысль о «единой и неделимой» у Горбатова не чужда и будущему предателю (которого Куликов застрелит при попытке перебежать к немцам): «Так ведь Россия-то Россией и останется… – заметался Дубяга, – вот под татарами была, а всё Россия. Ну, пусть под немцем…»[36]

Частота упоминаний о «русском» для коротенькой повести чрезвычайно велика. Создается впечатление, что автор, получив возможность, словно бы пытается компенсировать вынужденную немоту прошедших лет, взять реванш за унизительное время принудительной украинизации родного края – и уверен, что будет понят и поддержан читателями. Вот мысли Куликова в секрете перед бегством Дубяги: «Кто его знает, о чем думает Дубяга, а Куликов думал, что если б каждый русский человек убил хотя бы одного вражеского солдата – и войне б конец». Куликов знакомится с прессой: «Он читал о событиях на Соломоновых островах и гадал, а что от этих островов приключится России, а стало быть и мне, Куликову, и моей семье?» Куликов не сомневается в победе: «…твердо верил он: Россия пропасть не может!»[37]. Действие между тем по-прежнему происходит на территории УССР, причем есть точные указания, на каком именно участке фронта: «От соседа с севера и от соседа с юга шли тревожные вести. Полилась кровь под Изюмом, под Барвенковом, под Керчью»[38] (речь идет о майских боях 1942 г. у Харькова и на Керченском полуострове, следовательно, часть Куликова стоит в Донбассе). Заключительная страница повести буквально пестрит словом «русский». «Не дано фашистам понять величие русское души». «Нет, не может пропасть Россия, будем жить на вольной русской земле!» После летнего отступления Куликов и его товарищ защищают кавказский перевал (вероятно, в районе Туапсе), словно это был «последний клочок русской земли», словно он сам был «последний русский воин» – и «эти двое русских» не отступают перед рвущимися на юг немцами. Когда же приходит подмога, Куликов видит «русские танки… американские автомобили… Шли азербайджанцы, грузины, русские – может, пензенцы»[39]. Примечательно, что украинцы тут не упоминаются, хотя не быть их здесь не могло, – и это легко объяснимо, поскольку, в отличие от не менее геройских азербайджанцев и грузин, они в повести такие же русские, как и пензенские земляки Куликова.

Повествование о Куликове имеет довольно условный и схематический характер, это скорее способ выразить чувства, переполнявшие автора, и его подход к проблеме русскости. Тот же подход, однако, проявляется и при обращении к конкретному материалу, в частности в серии «Военные очерки». Рассказывая об освобожденном от врага Мариуполе, Горбатов пишет о его населении как о русских:

«Лучшие кинотеатры служили только солдатам – «Солдатенкино». Русских туда не пускали (…) На садовых скамейках в скверах красовались надписи по-русски и по-немецки: «Только для немецких солдат» (…) Для русских людей Мариуполя были подневольные, каторжные работы, лагеря, тюрьмы. Для непокорных – могила в противотанковом рву»[40].

(продолжение следует)

Примечания

[25] Соловьев Л. Иван Никулин, русский матрос. М., 1943. Следует отметить, впрочем, что еще в 1937 г. появился киносценарий («роман-фильм») В. Вишневского «Мы, русский народ». Однако в нем повествовалось о революции и гражданской войне, когда «советского народа» не существовало даже в теории.

[26] Соловьев Л. Черноморцы. М., 1943 [Подписано к печати 9 сентября 1942 г.]

[27] Горбатов Б. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1988. Т. 1. С. 201–204.

[28] Там же. С. 156.

[29] Там же. С. 175–176.

[30] Горбатов начал войну в редакции армейской газеты Южного фронта, закончил – корреспондентом «Правды».

[31] Горбатов Б.Л. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 1. С. 5–12.

[32] Там же. С. 12–18.

[33] Там же. С. 45–47.

[34] Там же. С. 50. Данный эпизод существенен еще и в том отношении, что помогает понять: Горбатов пишет именно об этническом, а не надэтническом русском начале. В данном случае украинец и пензенец – русские не потому, что живут в одном государстве или вносят вклад в русскую культуру, а просто в силу того, что относятся к одному этносу, к которому не относятся татары или мордва.

[35] Там же. С. 50, 58.

[36] Там же. С. 63–64.

[37] Там же. С. 65–66.

[38] Там же.

[39] Там же. С. 72.

[40] Правда. 1943. 13 сентября.

Comments