?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Украина / Россия в военной пропаганде (5)

«Простит ли Россия?»

Общерусские акценты в советской пропаганде периода Отечественной войны



Приведенные примеры, число которых можно множить до бесконечности, позволяют разглядеть то, что впоследствии старались замолчать. К концу тридцатых годов степень успешности и долговечности украинизации русского Юга по-прежнему оставалась неясной. В годы войны представления о едином русском народе сохранялись или пробуждались в самых разных слоях – в том числе среди людей, далеких как от официального, так и от природного патриотизма и озабоченных главным образом выживанием (семейство Анатолия Кузнецова[74]). Другое важное явление – это временное изменение отношения к общерусскому фактору со стороны властей. Если говорить о произведениях Горбатова, то не имеет принципиального значения, что именно в дискурсе писателя было обусловлено его личными предпочтениями (хотя сомневаться в них не приходится, ведь так, как он, писали не все), что – редакционной политикой, что – политикой вообще. В любом случае перед нами отражение устойчивой общественной тенденции, которая могла сосуществовать с другими тенденциями, но была живой и сильной. Фактически можно говорить о стихийной де-украинизации Юга России, на которую власти – где по собственному желанию, где вынужденно – смотрели сквозь пальцы. Именно эти волны стихийной де-украинизации (в более широком смысле –  «де-коренизации»), знаменовавшие собой очередные поражения украинизаторов (и других «коренизаторов») в борьбе за души людей, в литературе определенного направления принято называть «русификацией» – термином глубоко неверным, не позволяющим разглядеть то обстоятельство, что движение шло не столько сверху, сколько снизу.

Не приходится удивляться и тому, что на фоне общенародной трагедии, гибели миллионов людей, но вместе с тем – в условиях подъема общерусского сознания и происходившего под Киевом, Одессой, Севастополем, Сталинградом, в партизанских отрядах и подполье мучительного возрождения былого единства русской нации, какой она сложилась в XVIII – начале XX в., – на этом фоне и в этих условиях странными, неуместными и бестактными воспринимались некоторые проявления местечкового сепаратизма отдельных деятелей «украинской национальной культуры». Острая реакция на них со стороны Сталина и других советских руководителей[75] вполне соответствовала тому раздражению, что должны были вызвать (и нередко вызывали) подобные авторы у пережившего войну южнорусского населения, перед которым, помимо прочего, во всей красе предстал украинский национализм на немецкой службе.

В том же самом идейном контексте общерусского возрождения следует, вероятно, рассматривать и известный тост Сталина за русский народ как «руководящую силу Советского Союза среди всех народов нашей страны»[76]. Речь шла, разумеется, не только о великорусском, но обо всем русском народе, в том числе и об украинцах. Так что если это и было проявлением шовинизма (что представляется неверным), то не великорусского, а общерусского[77].

Переворот в общественных настроениях, представлявший собой в глазах украинских деятелей безусловный регресс, зашел в сороковые годы так далеко, что первое издание БСЭ оказалось без статьи «Украинцы». В вышедшем в 1936 г. 56 томе (Украинцев – Фаянс) было обещано опубликовать соответствующий материал позже: «Украинцы. См. УССР. Население»[78]. Обещанная статья об УССР появилась лишь спустя одиннадцать лет, с сильно запоздавшим выходом 55 тома. Однако о населении УССР там говорилось более чем кратко, без описания этногенеза украинцев, их этнических особенностей и т.п. В огромной статье «Украинская Советская Социалистическая Республика» на «Население» пришлось менее столбца[79]. В историческом же очерке статьи царила двойственность – с одной стороны шла речь о «русских князьях» в XV в. и «русских православных землевладельцах» на Волыни, с другой – об украинцах, существующих с XIV столетия…[80]

Конец неопределенности положила эпоха Хрущева[81]. Произошла окончательная стандартизация терминологии, нашедшая, в частности, отражение во втором издании БСЭ, где было дано четкое определение того, кто такие украинцы («социалистическая нация, основное население Украинской ССР»), когда они появились («как отдельная этническая общность украинцы выступают примерно с 14–15 вв.»), из каких этнографических групп состоят и т.д.[82] Что же касается подъема общерусского сознания в период войны, то о нем постарались забыть, что в разгар разоблачений культа личности было не так уж сложно. «Шестидесятниками» национальный подъем времен войны и первых послевоенных лет стал оцениваться в привычных для их отцов категориях «великодержавного шовинизма» и рассматриваться как некая примета развитого сталинизма. В позднейшей литературе обычно говорилось о его уродливых проявлениях («государственный антисемитизм» 1948–1953 гг.) или комических чертах (постулирование русского первенства во всех сферах науки)[83]. То, что можно было бы назвать «русским дискурсом», надолго утратило общерусское содержание (скатившись на уровень провинциального великорусского национализма, представленного в изданиях типа «Молодой гвардии» и «Нашего современника»), и сделалось чем-то почти неприличным в академической среде (в лучшем случае допускалось нечто безобидное и никак не общерусское – вроде «Записок о русском» Д.С. Лихачева).  О серьезном научном изучении интереснейшего феномена новейшей русской истории говорить не приходилось вовсе.

Однако не все, чем характеризовался перелом в сознании в период отечественной войны, отошло в прошлое. Благодаря художественной литературе и кинематографу оформилось то зыбкое равновесие между «русским» и «украинским» с явным преобладанием русского, которое сохранялось на русском Юге вплоть до конца восьмидесятых годов. Украинизация надолго утратила принудительный характер, в силу чего на протяжении всего послевоенного периода украинские «диссиденты» и некоторые региональные князьки тихо или в голос твердили о русификации.

Чтобы изменить сложившееся естественным образом положение вещей понадобилась катастрофа начала девяностых годов. Но та же самая национальная катастрофа привела к оживлению общерусских настроений, которые в настоящее время разделяет значительное число мало- и новороссийской интеллигенции, не говоря об интеллигенции Крыма. То, что новый общерусский ренессанс, происходящий в условиях невероятного по силе идеологического прессинга и безудержной ассимиляторской политики киевских властей, зачастую выступает в невнятной форме некой «славянской» идеи или ностальгии по СССР, не должно вводить исследователей в заблуждение. Перед нами именно стремление к восстановлению национального единства, не обладающее пока адекватным словарем и не получающее твердой и недвусмысленной поддержки от академической науки.

Примечания

[74] Мы никоим образом не осуждаем этих оказавшихся в нечеловеческих условиях людей, а всего лишь констатируем то, что неоднократно подчеркивается самим автором «Бабьего Яра».

[75] В условиях террористического режима она нередко была неадекватной, а порой и трагикомичной, как в случае с виршами Владимира Сосюры «Любiть Украïну». Появившиеся в 1944 г. и с тех пор неоднократно издававшиеся, они спустя несколько лет – после публикации в журнале «Звезда» – вдруг сделались объектом непомерно суровой критики в «Правде» (2 июля 1951). Во исполнение постановления ЦК КП(б) от 7 августа 1951 г. злосчастное стихотворение было посредством «выдирки и вклейки» изъято из 10 поэтических сборников. В результате автор заурядного риторического упражнения на тему любви к родине был поставлен на одну доску с Ахматовой и Зощенко, обретя позднее ореол страдальца за национальную идею.

[76] Стенографическую запись, газетный отчет и пересказы в мемуарах см.: Невежин В.А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М.–СПб., 2003. XLII 1945 г., 24 мая. Прием в Кремле командующих войсками Красной Армии. С. 462–476.

[77] Разумеется, «общерусских» настроений И.В. Сталина переоценивать не следует. Он успешно – возможно, не только по конъюнктурным соображениям, но и в силу сложившейся привычки – пользовался и постбрестской этнополитической терминологией, порой умудряясь сочетать ее с «общерусской». «В каждой нации есть что-то, чего нет ни у русских, ни у украинцев, ни у других народов» (Речь на приеме в Кремле после подписания советско-венгерского договора, 20 февраля 1948 г. Цит. по: Невежин В.А. Указ. соч. С. 503). «Вот в свое время русские в XIII в. потеряли Закарпатскую Украину и с тех пор всегда мечтали ее вернуть. Благодаря нашей правильной политике, нам удалось вернуть все славянские – украинские и белорусские – земли и осуществить вековые мечты русского, украинского и белорусского народов» (Тост во время праздничного обеда на даче, 1 мая 1949 г. Цит. по: Там же. С. 510). Вполне соответствовали довоенному курсу форсированная украинизация карпатских русинов, фактически направленная на ликвидацию особой местной идентичности – не говоря уже об обеспечении представительства УССР и БССР в ООН.

[78] Большая советская энциклопедия. 1-е издание. Т. 56. М., 1936. Стб. 13.

[79] Там же. Т. 55. М., 1947. Стб. 797–798. Том был подписан к печати 25 апреля 1947 г., став последним по времени выхода. Вся этнографическая картина уместилась в следующих строчках: «Особенно пострадало еврейское население, которое фашистские изверги стремились полностью истребить. Большую часть населения Украины составляют украинцы, которые наиболее компактно заселяют правобережье Днепра, Полтавщину и западные районы Украины. В южных степных районах, Донбассе и на Харьковщине много русских».

[80] Там же. Стб. 861–864.

[81] Не прошел мимо данного явления никогда не бывавший на исторической Украине И. Лысяк-Рудницкий (1919–1985; учился и служил в польской Галиции, Третьем рейхе, Австрии, Швейцарии, США и Канаде). Со смешанным чувством изумления и частичного удовлетворения он определил произошедшие перемены как «новый Переяслав». Польский перевод статьи с таким названием появился в парижской «Культуре» в 1956 г. (Русский перевод: Лысяк-Рудницкий И. Между историей и культурой. М., СПб., 2007. С. 553–578.)

[82] Большая советская энциклопедия. 2-е издание. Т. 44. М., 1956. С. 172–175.

[83] Позитивным признавалось разве что возрождение интереса к героическому прошлому дореволюционной России (пантеон великих полководцев), а также временное улучшение отношений с православной церковью.

Comments