?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (6/4): Как я был бутлегером


ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ

 



Этюд четвертый

Как я был бутлегером

 

С моими ушами меня примирил Окуджава. Мне самому они решительно не нравились. Они слишком сильно торчали в стороны и не самым лучшим образом обрамляли мое довольно узкое лицо. Я постоянно просил в парикмахерских, чтобы мне оставляли побольше волос над ушами. Не на ушах, а именно над ушами. Прикрывать их я не пытался. Для этого я был слишком честен, да и причесок таких не любил.

Стригусь я обычно коротко, по-военному, не потому что милитарист, а потому что удобно. Когда я стригся последний раз – накануне решительных варшавских событий, на улице Доброй, возле Университетской библиотеки, – я тоже попросил парикмахершу не выстригать над ушами. Так и сказал: «Как на вторую мировую войну, висок короткий, сверху оставить побольше. И над ушами оставьте – чтобы не торчали слишком сильно». Не знаю, насколько она поняла, что значит «на вторую мировую войну» – формулировка из жаргона исторической реконструкции. Однако постригла правильно.

 

Что касается Окуджавы, то поэт был тоже довольно ушаст. Гораздо ушастее меня. Возможно, ушастость является признаком чего-то хорошего. Скажем, музыкальности. И я решил, еще при жизни барда: Окуджаве можно, а мне нельзя? Правда, в отличие от Окуджавы, я не сочинил ни одной даже самой простенькой мелодии. Дважды в юности ошибочно считал, что сочинил, но каждый раз выяснялось, что позаимствовал из позабытого мною источника. Такое бывает нередко, и не только с сочинителями песен. 
           Когда я учился в школе, мои уши торчали меньше. Стрижки тогда были более пышными, а до первых залысин мне оставалась лет пять. Мы бы просто не поверили в ту пору, что вскоре большинство мужчин станет носить прически, которые у нас, учеников десятого класса «д» школы № 6 города Лесосибирска, ассоциировались не столько даже с армией, сколько с исправительно-трудовым учреждением. В армии пугала необходимость коротко стричься, как же это так – без челки и без гривки?

Меня постригли первого ноября 1984 года, почти наголо, под машинку. Спустя два месяца после того, как первокурсник истфака ТГУ, в свой первый университетский день, приперся в райвоенкомат, чтобы встать на военный учет. Сотрудница с интересом посмотрела на дату рождения и выписала повестку. Я не вполне осознал в тот момент, что, собственно, произошло. Я был счастлив тогда началом студенческой жизни. Другие мои коллеги, менее дисциплинированные, пришли в военкомат на три-четыре месяца позднее и отправились на службу лишь на следующий год. Их было много. А я был один.

В Советской Армии мне было очень грустно. В любой другой мне было бы не веселее. В Томске, на Ленина 49, у меня впервые появилась возможность поговорить о том, что мне на самом деле было интересно. О Светонии, Таците, правилах латинского ударения. Я прикидывал уже, чему посвящу курсовую*. Взяться ли за что-нибудь известное? «Образ Алкивиада в „Истории” Фукидида», «Греческое наемничество в интерпретации Ксенофонта»... Или обратить внимание на неведомый Древний Восток? «Реформы Уруинимгины в Лагаше» и  «Военное дело в Новоассирийской державе» звучали довольно заманчиво. Больше, однако, тянуло на Алкивиада; фигурой он был морально и политически сложной, но я бы нашел на него свой способ**. Пьяный дипломник, придя в нашу комнату, дал нам толковый совет: «Выбрали однажды тему курсовой – и пишите по ней до диплома. Только брать надо что-нибудь актуальное. Например, крестовые походы». Совету пятикурсника я так и не последовал, темы менял постоянно, но именно в те дни впервые ощутил себя в своем духовном доме – ничего подобного в лесосибирской школе не было. Ощутил – и сам, по собственной дурости из этого дома вылетел.

С нашего истфака в те осенние дни на службу отправились двое, первокурсник Ковалев и второкурсник Шестаков. Массово грести в войска стали студентов весной. Мы с Шестаковым не были знакомы, не познакомились мы толком и позднее, даром что в иркутском учебном полку оказались с ним в одной и той же роте. Знакомиться было некогда. Взводы у нас были разные, расписание напряженное. Да и пробыл я там недолго. Попытался доказать сержантом, что они неправы, устраивая ночью представления на тему «подъем-отбой». Кричал, что это издевательство, что существует устав... Офицерский сынок еще верил в уставы… Выглядело глупо, но зато как в книжках. Меня не наказали и не избили, часть была очень хорошей. Через неделю я был в Норильске. Там я уже не рыпался.

«Тебе не говорили, Ковалев, что ты похож на осла?» – спросил меня однажды младший сержант Сорокин, заместитель командира учебного взвода. Я стоял на тумбочке в учебном центре и раз за разом отдавал ему честь. Сорокин проходил мимо меня, разворачивался у двери, шел обратно и с хитрецой улыбался, дожидаясь, когда я замешкаюсь. В этом не было глумления, просто игра, довольно глупая, но он не виноват, он был таким же, как мы, пацаном – пацаном, облеченном властью. И про осла он сказал не от злобы. Просто обратил внимание на мои выдающиеся уши и поделился интересным наблюдением.

«Вот ты, Ковалев, – заявил он однажды, при всех, с какой-то внутренней обидой, – считаешь себя самым умным… А я, между прочим, прожил всю жизнь в Ленинграде».

Странное дело, куда я ни попадал – до определенного возраста, правда, – люди были уверены, что я считаю себя самым умным. Меня это поражало. Я не лез вперед, я молчал, я не был единственным студентом в подразделении, моя техническая безграмотность не знала границ, я так и не освоил специальности радиста, я рос в Завитинске и Лесосибирске, – но клеймо «умника» непременно ко мне прилипало. Я, разумеется, всё свободное время читал – не то, что теперь, когда я возомнил себя писателем… Но что тут такого особенного? Чем еще заняться человеку, когда заняться нечем в принципе, а книга оказалась под рукой? Про интерес к латыни и Алкивиаду я там точно никому не говорил… Да и чем латынь сложнее сопромата? По мне, наоборот.

В Иркутске, помню, я читал две книги – учебник по радиотехнике, неожиданно показавшийся мне интересным (в школе я терпеть не мог физики) и статьи Фридриха Энгельса по военной истории – другого в классе отыскать не удалось. Энгельс был тоже довольно занятен, из него я кое-что запомнил. Из учебника радиотехники, к сожалению, не осталось в голове ничего, о чем я искренне жалею.

Когда в Норильске я дневалил по учебному центру, о приходе начальства все узнавали так: резко хлопала дверь моей тумбочки. Я забрасывал туда книгу, которую взял накануне в библиотеке. Сержант Сорокин о моем пороке знал и благосклонно меня прощал. Он был, повторяю, незлой человек. Как мог оберегал бойцов подразделения, не позволяя своему призыву чересчур измываться над нами. Когда он еще не был «дедом», ему за это дважды устраивали «темную».

 

***** 


Роковая ошибка, совершаемая призванным на службу, заключается в том, что он смотрит на предстоящий период как на потерянное время, которое необходимо перетерпеть. Перетерпеть, пережить, прождать – без смысла, без толку, без проку – два года собственной молодости. На теперешний мудрый мой взгляд, подход должен быть иным. Надо пользоваться случаем и изучать окружающую действительность. Анализировать, рефлектировать, ощущать, объяснять. Лучше то и другое сразу. Для будущих писателей это особенно полезно. Сколько занятного вынес со службы Довлатов… Хватило на целую «Зону».

Вы ощутили, как вам заехали в глаз, и немедленно отрефлектировали – какого цвета были искры, насколько долгой была вспышка, какое было ощущение в целом. До армии я был убежден, что искры из глаз всего лишь фигура речи. Однако в армии они на самом деле были. Но я дал маху, не отрефлектировал – и не помню, какого цвета. Кажется, белого. Или зеленого? Быть может, они разные у различных людей? Или их цвет зависит от обстоятельств, возраста, кислотности организма? Как наши сны, вкус пива и шампанского? Не знаю.

Тогдашний мой подход был гибельно неверен. Я не хотел рефлектировать и анализировать, ощущать не стремился тем более. Я хотел одного – вернуться на Ленина 49, к Светонию и Плутарху. Очень неверный подход – жить два года с одним-единственным желанием. Я долго потом полагал, что такие глупости случаются лишь в армии. Или в местах лишения свободы. Однако ошибся и здесь.

В глаз мне заехали только однажды. В образцовой части, какой была наша, бить по лицу было крайне опасно. Когда одному планшетисту нечаянно поставили фингал, его не выпускали в казарму три дня. Приносили ему на дежурство еду (не сами «деды», разумеется) – лишь бы не показывался на людях, перед начальством. А то ведь как оно бывает: «Эй, воин, откуда под глазом фонарь?» «Упал, товарищ прапорщик…» «На чей кулак?» Замечу попутно, что рукоприкладство со стороны офицеров и прапорщиков у нас было делом немыслимым. Сладкую жизнь устраивали друг другу военнослужащие срочной службы. Это чем-то напоминало детский дом или интернат. Спешащие домой учителя и воспитатели - и остающиеся без присмотра хулиганы-подростки.
           
Мне не хочется рассказывать про армию. Во-первых, всё сто раз давно рассказано другими. Во-вторых, если рассказывать правду, люди, от службы далекие, могут неправильно понять. Дескать, жалуюсь на тяжелую юность, на пирожки с гвоздями и тэдэ. Я не жалуюсь. Я официально заявляю – я служил в хорошей части, в хорошем нежарком месте и со всеми возможными на полуострове Таймыр удобствами. Не в Афганистане, не в пехоте, не в стройбате, не среди враждующих кавказских землячеств. Как говорится, не ахти, но лучше не будет.

С другой же стороны, я решил в нескольких этюдах рассказать о себе. Оставить сочинения на тему «Как я делал то-то и то-то». Á la Марк Твен, á la Гашек и Чапек. Вот и приходится хоть пару слов сказать об армии. Она у меня была, пусть я ни разу там не выстрелил из штатного оружия.

Когда мы в школе излагали содержание прочитанной книжки, нам обычно давался вопрос: какой эпизод вам запомнился больше всего? Быть может, следует пойти по такому пути? И всё равно рассказывать не хочется. Тем более в варшавском цикле. Я сегодня задумался даже – не выбросить ли к матери этот армейский кусок? Нужен ли он в книжке про любовь к Малгосе П.?

Сижу, пытаюсь что-то вспомнить. Не вспоминается ничего интересного. Воротнички, полы, лопата, снег... Морзянка, мерно гудящие передатчики… Вечный страх в течение первых месяцев – страх подвергнуться оскорблению, на которое ты не сможешь ответить – по причине трусости, слабости, одиночества. А ведь герои книжек отвечали… Кулаком в рыло. Шпагой насквозь. Пулей навылет. И метким словом – насмерть. Похоже, на Стивенсоне, Дюма-отце и Пушкине надобно ставить гриф «Не рекомендуется читать до двадцати трех лет». Береги честь смолоду… Ща… На моральном кодексе строителя коммунизма подобный гриф не помешал бы тоже. А то ведь выдумали, кретины: «Человек человеку друг, товарищ и брат». Впрочем, кодекс строителя теперь неактуален.

Про армию стараются рассказывать забавное. Ведь не может за два года ничего такого не случиться… Напряженно пытаюсь припомнить. Может быть, это сойдет? Опять же связано с ушами. Ими начал, ими и кончу.

 

*****

 

Мне оставалось служить меньше года. Я находился в командировке и был там почти один. Имел свободу передвижения, и этой свободе те, кто знал меня, завидовали. Накануне Нового, восемьдесят шестого,  года мою свободу решил поставить на службу обществу мой сослуживец Сергей, фамилии, увы, не помню. С моего, заметим, полного согласия.

Сам он свободой не обладал. Он сидел на радиостанции, даже на двух, на командном пункте части, к которой был прикомандирован. Я тоже там кем-то числился, однако мой пост находился в пяти километрах оттуда, на стоявшем в тундре радиоцентре. Формально у меня имелось целых три начальника. Это было довольно удобно. Я был как Ленин в анекдоте: «Жене скажу, что пошел к любовнице, любовнице – что пошел к жене, а сам на чердачок – и учиться, учиться, и учиться». Я не утрирую, так было. Когда я хотел съездить в город, я звонил в родное подразделение и сообщал командиру, что мне надо приехать туда по той-то и той-то надобности. Командир был не против, связь с коллективом приветствовалась. Начальнику на месте я сообщал, с тоскою в голосе и взоре – так, мол, и так, вызывают, аспиды и кровопийцы, срочно. И не торопясь уезжал на автобусе за тридцать или сорок, не помню сколько, километров. Благодаря такому маневру я впервые посмотрел «Иди и смотри» Элема Климова. Впрочем, нет, на «Иди и смотри» я ходил, переодевшись в гражданское.  В брюках сорок шестого размера и ботинках сорок первого. Воистину – иди и смотри. Я классно смотрелся, когда семенил по тундре в кургузых штанцах в обтяжку. Мои первые жертвы во имя искусства.

Подобные хитрости были нужны лишь тогда, когда я собирался наведаться в город. Для хождения по окрестностям аэропорта Алыкель не требовалось и этого. Я просто ставил начальника в известность и укатывал на машине, привозившей его по утрам на работу. Иногда уходил пешком, закинув за спину сидор. В шинели и фуражке. Мне нравилось ходить в фуражке, это прибавляло солидности. Издалека – как мне, наивному, казалось – я был похож на офицера или прапора. Или как говорилось, на «мешка» или «куска».

Злоупотреблять свободой конечно же не стоило. Я всегда выяснял заранее, необходимо ли начальнику мое присутствие на месте, порой сам (sic!) вызывался выполнить какую-нибудь работу. Был примерным и дисциплинированным. Не ходить по окрестностям я не мог физически. В той части, где сидел Сергей, я получал свой месячный паек, мылся в бане, брал смену белья. Повод для прогулок имелся раз в неделю. Как минимум.

Зимой интенсивность хождений снижалась. Пешком по тундре я больше не разгуливал. Старался ездить на автомобиле, привозившем утром и вечером сменщика. И вообще, что за интерес таскаться по тундре зимой? В мороз без особой надобности носа высовывать не хотелось. Мои коллеги-техники, прошу извинить за подробность, даже до сортира добегать не удосуживались. В нараставшей у крыльца желтизне на снегу дружно винили собак. Наши бедные два пса в глазах начальства должны были выглядеть рекордсменами по собачьей сыкливости. Начальник недоумевал: «Почему их так тянет к крыльцу? Вся же тундра в распоряжении…» Я периодически перелопачивал желтый снег и подсыпал туда нового, белого. Хватало, как правило, на день.

Сергей был умным и свойским парнем. Впервые за долгое время я встретил человека с представлением о солидарности. Он был, как и я, студентом, нам было о чем поболтать. В двадцатых числах декабря у него появилась общественно полезная идея. Сделать подарок себе и другим. Угостить на Новый год бутылкой водки смену командного пункта. Купить напиток он попросил меня, сказав, что деньги вернет мне потом. Я согласился, экая сложность. Сам я тогда не пил.

Год был исторический, восемьдесят пятый. Перестройку еще не начали, но ускорение Горбачев объявил. Что всё это значит, мы не понимали. Про антиалкогольную кампанию слыхали краем уха. Она велась на «материке» – но не у нас в Норильске. Подобные меры на Крайнем Севере чреваты скверными последствиями. Трудяги, выползавшие в лютый мороз из шахты, однозначно бы их не одобрили, и превратили бы Норильск в Познань-56, Гданьск-70 и Гданьск-80 в одном отдельно взятом городе. Без всяких Валенс и Михников. Это в интеллигентном Томске публика несколько лет с шести до восьми послушно мерзла в очередях у трех имевшихся в городе точек…

Водка в Норильске продавалась свободно. Стоила, как и повсюду, прилично. Кажется, десять рублей. Мое денежное довольствие как рядового СА составляло в ту пору семь рэ, стипендия рядового студента – сорок, мне со второго курса предстояло получать шестьдесят. Десять рублей были серьезные деньги. Но они у меня имелись.

Водку мне на точку доставил знакомый гражданский. Вечером тридцатого числа. Утром тридцать первого я вышел в великий рейд.

 

Окончание

http://vitali-kowaliow.livejournal.com/188131.html

 

Примечания

 

*Теперь я вплоть до апреля не могу добиться, чтобы студенты выбрали темы. O tempora, o mores? Или просто с контингентом не везет?

 

**Если бы мне сказали, что первое мое большое произведение будет посвящено не Пелопоннесской, а второй мировой войне, я бы здорово удивился. Впрочем, я бы удивился еще больше, если бы узнал, что оно появится лишь четверть века спустя после моих первых литературных опытов.

 

Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=IsI2x2CorOc

http://www.youtube.com/watch?v=yi59WHs_jrg

http://www.youtube.com/watch?v=NXVMBydGEqw

 

Картинка

 

Завершение парада в день Войска Польского, 15 августа 2009 г., угол Бельведерской и улицы Гагарина.

Comments