?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
kotwica 2

Варшавские этюды (8/6): Как я был сексуальным маньяком (окончание)


ВАРШАВСКИЕ ЭТЮДЫ



Этюд шестой

Как я был сексуальным маньяком

(окончание)

 

«Свинтуся в восторге! – заявил мне внутренний критик. – Ей дико интересно узнать, где, когда и кого ты не».

«Во всяком случае, это более прилично, чем если бы я начал о том, где, кого и когда я да».

«Есть о чем начать? Проехали. Что у тебя там дальше? Выдай какой-нибудь польский wątek. Что за дело Свинтусе до задрипанного Томска? Чихать она хотела на паршивую Сибирь со всеми ее мухосрансками. Свинтуся – гражданка ЕС. Ей не требуется виза для поездок в США».

«Сибирь не паршивая, Томск не мухосранск. И если ты еще раз назовешь мою любовь Свинтусей, ты получишь ногой по рогам. А польский мотив у меня имеется. Как же мне без польского мотива?»

******

 

Катовицы стали моим вторым польским городом. Первым был Львов, куда я прилетел после школы поступать во Львовский университет. (Одна из бредовых моих затей.) Но от польского Львова там оставались только дома, подлинный Львов давно переехал на «возвращенные земли», где растворился среди прочих кресовых изгнанников. С настоящей, человеческой Польшей я впервые познакомился в Катовицах.

В Верхнюю Силезию меня направила Касса имени Мяновского, стипендиатом которой я стал в свой третий аспирантский год. Выбор Кассы был несколько странен, Варшава или Краков для ученых трудов подходили гораздо больше. Однако в Катовицах работал профессор, когда-то защитившийся по близкой мне теме. Данное обстоятельство определило мою судьбу летом девяносто восьмого. Малгосе исполнилось тогда восемнадцать. Мы друг о друге не знали. Даже я о Малгосе не знал. Она обо мне тем более.

Не зная еще о Малгосе, я с интересом косился по сторонам. Я в душе безнадежный романтик. («Романтик, – спросил бы меня Стас Бахитов, – это тот, у кого в кармане презерватив?») Однако романтик я умеренный. Мне нравились юные польки, сновавшие по Катовицам, но я проявлял свою всегдашнюю сдержанность. Копировал полученные от профессора материалы и размышлял о судьбах польских легионов.

В Катовицах в тот год носили удлиненные узкие юбки, великолепно подчеркивавшие линию ног и полукружия над ними. Количество натуральных блондинок поражало воображение. И хотя в ту пору я предпочитал брюнеток (не зная еще златовласой Малгоси), зрелище было отрадным.

У меня появились знакомые. Я пил пиво с аспирантом Романом Кубителем, вел разговоры с моим гостеприимным профессором, познакомился с парой студенток. В беседах начинал оттачивать свой польский. Я говорил на нем впервые в жизни. На пятый день поймал себя на том, что начинаю по-польски думать. Не обрадовался – ужаснулся. Можно себе позволить говорить с грамматическими ошибками – но думать…

В те годы настоящий русский, из зловещей Москвы, города, где Łubianka и Kreml, был в Силезском университете диковинкой. Особенно в районе Лигота, где размещались студенческие общежития. Я прибыл оттуда – из страны, где вечно пьяный Ельцин (хорошим он станет при Путине) пил кровь угнетенных народов Кавказа, а все жители были коммунистами, расстрелявшими цвет польской нации в Кáтыни*. Я был симпатичным экзотическим зверьком, вырвавшимся из железобетонной вольеры и нуждавшимся в интеллектуальной опеке. Относились ко мне прекрасно. В качестве комплимента говорили, что я совсем не похож на русского. (Знаю точно – многим нашим это льстит.) Отчасти я был тоже «как с другой планеты». И что мне это дало?

На первых посиделках мои знакомые студентки и студенты попытались просветить меня насчет России и СССР. Показывали широко растиражированную безграмотную листовку, память о семнадцатом сентября тридцать девятого года (Rzołnierze Armii Polskiej!), и фотографию красноармейца с часами на руках и ногах. Что-то объясняли про Советский Союз, население которого страдало от уравниловки и неравенства, анархии и деспотизма, отсутствия демократии и избытка алкоголя. В своем наивном рвении юные провинциалы смотрелись очень трогательно. Они напоминали мне советских пионеров, объясняющих Ван Клиберну необходимость введения свободы слова в США. Не вдаваясь в бесплодные споры, я за несколько минут сам рассказал им то, о чем они намеревались мне поведать. «Ty wszystkie nasze bzdury znasz», – сказала потрясенная дипломница Хелена Бузяк. Хеля не подозревала, на протяжении скольких лет я читал и выслушивал подобную белиберду. В дальнейшем мы не спорили. Пили пиво и ходили на мороженое. Хеля была натуральной блондинкой из окрестностей Закопане.

Я благополучно прожил на Лиготе несколько недель. Как выяснилось вскоре, ничего о себе не ведая. Знание обрушилось на меня неожиданно, уже в конце моей злосчастной стажировки.

Мой профессор устроил поездку в Опаву. Это тоже Силезия, но не польская уже, а чешская. Нас было четверо – он сам, Роман Кубитель, четверокурсница Илона и я. От Илоны я узнал, кто я есть на самом деле.

«Я про твои безумства наслышана», – сказала она мне заговорщически на нашем первом ужине в Опаве.

«Какие безумства?» – удивился я. Профессор и Ромек с интересом прислушались.

Слегка для виду поколебавшись, Илона поведала нам троим, что в июне студенты катовицкого истфака оживленно обсуждали русского стажера-докторанта. Поселившись в общежитии на Лиготе, тот преследовал домогательствами невинную польскую девушку, студентку какого-то курса.

«И в чем же мои домогательства заключались?» – спросил я немного испуганно.

«Девушка говорила, что ты постоянно следил за нею из  окна и с балкона. Как она выходит, приходит, гуляет…»

Описанное преступление не показалось мне чрезмерным. Но я не был повинен и в этом. Ничего подобного припомнить не мог. Никакой девушки, никого. Я чуть не подавился бутербродом.

Меня поразила вовсе не чокнутая студентка, наверняка принадлежавшая к когорте фатально niedopieszczonych. Меня сразила готовность немалого количества людей, грамотных, с незаконченным высшим, серьезно что-либо такое обсуждать. По словам Илоны, я был предметом разговоров на протяжении всей летней сессии, находясь под колпаком у многочисленных наблюдателей. Анализировались мои фразы, манера ходить, поведение в библиотеке и магазине. Я и сам припомнил странности в поведении своих лиготских колежанок. Как те однажды стали меня сторониться, избегать – и лишь через несколько дней снова сделались такими как прежде.

Илонин рассказ явился для меня потрясением. Я смеялся, однако мне было совсем не смешно. Я был не то что скандализован, я был убит, повержен, обесчещен. Поставьте себя на мое место. Человек в течение полутора месяцев, день за днем выходит из общежития, приезжает на факультет, здоровается с людьми. Главную свою проблему видит в том, что надо читать про чешского короля Отакара II, то есть по теме диссертации, тогда как хочется – о польских легионах в Италии, по теме «Мемуаров Кухарского». Их он потихоньку сочиняет вечерами. А у него за спиной…

Случившемуся со мной я нашел позднее двоякое объяснение. Одинокая страшная девушка захотела обратить на себя внимание. Ей было лестно, что хоть кто-то за нею следит. Пусть даже русский. Пусть даже маньяк. И началось… Второе объяснение заключалось в том, что от инопланетянина чего-нибудь ожидали. Необычного, нестандартного, нетривиального. Как от Голиба Khuyayev'a из первого этюда. Ведь русские – они совсем другие. Дикие, необузданные, спонтанные. Склонные к агрессии и насилию.

О чем тут говорить, если освобождение Польши в сорок четвертом и сорок пятом преподносилось в тогдашней литературе не только как «новая оккупация», но и как сплошная череда изнасилований. И не только в тогдашней – почитайте Марка Хласко, «Красивые, двадцатилетние». Мой добрый профессор, повествуя о деде, мимоходом, как общеизвестное, сообщил: «Пришли русские и всех в округе изнасиловали». Профессор сказал – не девочка, насмотревшаяся телевизора. Я, помню, не выдержал и переспросил, изобразив фальшивое сочувствие: «Ваша семья пострадала?» Выяснилось, что нет. И вообще изнасиловали не всех. И кого изнасиловали неясно. Но был на селе у них мальчик, чьим отцом доподлинно был русский, и они, глупые жестокие дети, дразнили его «Rusek», в чем профессор теперь раскаивается.

В рассказе Илоны меня позабавило слово «безумство». Кто бы мог подумать... Я и сам бы не предположил в то время.

 

******

 

Илона, ты думала, безумство – таращиться на незнакомых девушек с балкона? Да на такое способен каждый осел, и ничего тут безумного нет. И если бы я попытался прижать тебя в тихом углу и сорвать поцелуй с твоих пламенных уст, такое безумством бы не было тоже.

Безумство, Илона, оно в другом. В чем, не скажу, ты сама догадайся. Только имей в виду - я сам, умеренный и аккуратный по натуре, ничего позитивного в безумствах не вижу. Не моя, Илона, стихия. Я человек науки. Почти что трезвый, слегка расчетливый, донельзя рациональный. Я еще вспомню об этом при случае.

 

******

 

Из Чешской Республики я вернулся расстроенный. Меня завезли на Лиготу. На прощание Ромек сказал: «Да не бери ты в голову, всё зло на земле из-за баб». Ночью мне предстояло уехать на родину. Билеты до Москвы были куплены заранее.

У входа в общежитие я встретил Хелю Бузяк, чем был немало и приятно удивлен. Все студенты давно поразъехались, общежитие стояло пустое. Легко понять – мы друг другу обрадовались. Теплым июльским вечером я направился к Хеле в гости. Кроме нас в пятиэтажном здании находилась одна лишь вахтерша. Соскучившись по людям, она радостно приветствовала «Хелюсю».

Хеля была уже пани магистр. Я еще не был пан доктор. Мы были формально равны. Впрочем, какая разница? Мы пили с ней чай и болтали. В том числе и о моем открывшемся zboczeniu.

«Ты знала?» – спросил я ее.

«Повсюду трепались, и здесь и в университете. Но мы же видели, что это чушь».

«А сказать не могли? Предупредить?»

«Не хотели тебя расстраивать».

Мы еще долго сидели рядом. После сюжета с маньяком наши темы приобрели немножко клубничный характер.

«Мне нравится, – призналась Хеля, – когда меня целуют, не спрашивая разрешения».

До последнего автобуса с Лиготы оставалось часа полтора. Я поглядел на окно. Шторы задернуты не были.

Мы чинно продолжили нашу беседу. И через час навсегда распрощались. У дверей хватило духу поцеловаться. По-настоящему, с некоторой даже пылкостью. Ведь на прощание можно, правда?

Мой первый и последний польский поцелуй. И заметьте – никакой русофобии.

 

******

 

Снова проснувшись на рассвете, я в шесть сижу в привычном интернет-кафе на МДМ. И не знаю, что написать в качестве утреннего приветствия. Вчерашнее «jak chce się wszystko powiedzieć słowami patrząc ci prosto w oczy»** резко повысило планку. Перебираю варианты и понимаю – не то, не то, не то…

Измучившись, приступаю к оформлению сообщения. Снова желтая роза. Местоположение – «Варшава, площадь Конституции». Настроение – «sérieux». Дата проставляется автоматически. Двенадцатое августа 2009 года. Что дальше? Не знаю. Быть может, пора? Словами, без тире и точек, пусть и не глядя в глаза? Собравшись с духом, набираю:

«Я люблю тебя. У меня еще есть что сказать, но это главное».

Прочтет, не прочтет? Гарантий по-прежнему никаких.

Обычно я закрываю подобные сообщения в течение дня, чтобы журнал не пестрел миннезингерами и розами. Однако это я решаю сохранить. Пусть останется здесь навсегда. Как памятник сумасбродства.

 

Примечания

 

*Уже устал, но повторю опять. По-русски правильно «Катынь», а не «Катынь».

** Как хочется сказать всё словами, глядя тебе прямо в глаза (польск.).

 

Музыку можно услышать здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=JIm36yh7h5c

 

Картинка

 

Пение военных песен на Замковой площади. Воскресенье, 9 августа 2009.

Далее:

Этюд седьмой

Как я трижды дошел до загса

1) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/191193.html

2) http://vitali-kowaliow.livejournal.com/191426.html

Comments

l'homme sérieux...)))

Я, кстати, начала французский учить с этого семестра)))
Боже, кого я вижу!!!!

Давно не были в гостях, прекрасная полиглотка. А откуда вы, Маша, пишете, что у вас такое раннее время - 19.19?
Это, наверное, у ЖЖ что-то не так, я в Москве... 23:19)))
Летом нигде не была, так что все по старому)))

Надо же как к вам поляки-то относились... А представляете, как они к русским девушкам относятся? Нам вообще не сладко на стажировках - на всеобщее удивление разрушаем все стереотипы:-)
Да хорошо они, Маша, ко мне относились, несмотря на все свои стереотипы. Просто приключился такой забавный казус.

Очень рад, что вы читаете мою печальную и горестную повесть.

А какие вы стереотипы разрушаете, если не секрет?
Как ни печально, стереотипы строятся на основании поведения девушек, приезжающих на отдых в Турцию-Италию-Испанию. Ну они видимо ведут себя из соображений: "Я здесь ненадолго, никто об этом не узнааает" В общем, позволяют себе то, чего бы не позволили сделать в России.
Ну а за ними расхлебывай все:-) Русская девушка, которая ходит на занятия и предпочитает написание курсовой тусовкам, вызывает просто недщоумение)))
Слава русским девушкам, предпочитающим курсовые!!!

Невероятно, но ко мне в ГАСКе, где я с этого года числюсь доцентом, подошли девушки-полонистки, у которых я буду читать во втором семестре, и потребовали с меня темы курсовых! В сентябре. Вы можете себе подобное представить?
Молодцы девчонки!!! Я тяну вечно, тема у меня на 3 курсе была очень интересная, но я теряюсь, когда думаю, как бы я могла ее плавно перенести в диплом:-(
Посмотрим, какой у девойчиц будет результат. Пока я порекомендовал им просто книжки польских авторов почитать, подумать, о ком им будет писать интересно.
А какая у вас тема была? По литературе или языку?
Тематика чешских блогов.:-)
Для кого, о чем, и с какими целями чехи пишут блоги:-)
Так вы специалист по блогам, стало быть. Блогер-профессионал.