?

Log in

No account? Create an account
chłopiec malowany

Февраль 2014

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728 

Метки

Разработано LiveJournal.com
chłopiec malowany

Украина / Россия в военной пропаганде (3.2)

«Простит ли Россия?»

Общерусские акценты в советской пропаганде периода Отечественной войны

3.2



Вершиной творчества Бориса Горбатова стала повесть «Непокоренные (Семья Тараса)». Идеи, характерные для его «Алексея Куликова», предстали в новой книге в художественном сплаве с реальными фактами. В феврале 1943 г., прибыв в освобожденный Ворошиловград, писатель узнавал от жителей подробности жизни под оккупацией, позволившие ему создать плотную реалистическую ткань произведения (характерными чертами которого являются в то же время романтическая приподнятость и сознательная перекличка с «Тарасом Бульбой» Гоголя). Политическое руководство сразу же оценило мощнейший пропагандистский потенциал «Непокоренных». Первая их часть была опубликована в майских номерах «Правды» за 1943 год, вторая – в сентябрьских и октябрьских[41]. В том же году книга вышла 500-тысячным тиражом в Гослитиздате. Между тем недвусмысленно выраженный в произведении взгляд писателя на соотношение русскости и «украинскости» находился в вопиющем противоречии со всеми довоенными идеологическими установками.

Как и в предыдущих случаях, ограничимся набором цитат, в которых выступают интересующие нас термины. Образ России появляется уже в первых строчках, где описывается летнее отступление Красной Армии в 1942 г.: «А обозы всё шли и шли — всё на восток, всё на восток — по пыльной горбатой дороге, на Краснодон, на Каменск, за Северный Донец, за Дон, за Волгу. (…) На одном берегу останутся Тарас с немощными бабами и внучатами, а где-то на другом — Россия, и сыны, которые в армии, и все, чем жил и для чего жил шестьдесят долгих лет он, Тарас»[42]. Из текста совершенно ясно, что Россия «на другом берегу» вовсе не потому, что на этом берегу находится УССР, но потому, что на этом берегу скоро будут немцы.

Как и в Мариуполе, в родном городе старого заводского мастера Тараса Яценко (город не назван, но, как говорилось, основной материал был собран Горбатовым в Ворошиловграде) живут русские. «Немцы никак не могли понять, отчего русские женщины плачут, когда на экране так весело, совсем не как на войне, бьют пушки. Офицеры злились на русских женщин, а русские женщины плакали все громче и громче. Каждой казалось, что это в ее мужа, сына, брата бьет немецкая пушка»[43]. Пленные красноармейцы тоже русские: «Застенком, где немецкие врачи на русских раненых пробовали свои яды, была больница»[44]. Русским является и главный герой, и его язык, и даже его взгляд:

«Я черный рабочий! – опять повторил Тарас и встал, опираясь на палку.

Штейн тоже встал. Их взгляды скрестились. Штейн был здешний немец. Он хорошо понимал не только русский язык, но и русский взгляд».

Другие рабочие завода, которых оккупанты, как и Тараса, пытаются заставить трудиться на них, тоже русские:

«Немец-надсмотрщик злится: русский не умеет работать! Русский есть ленивый осел! Тарас усмехается: поглядел бы ты, немец, как русский “лентяй” шуровал здесь, когда сам себе был хозяином, как ворочал тяжким молотом Петр Лиходид, какой азарт кипел здесь, какой пот был на рубахах»[45].

Русское все вокруг, в том числе донбасская природа:

«В последний раз шел он [идущий на расстрел вместе с другими евреями доктор Фишман – В.К.] по городу, где родился и вырос. И был до горечи дорог ему этот русский мокрый ветер в черных тополях, и запах земли, покрытой жухлой листвой, и русские заплаканные крыши, и русский осенний дождь, падающий над городом»[46].

Уничтоженным немцами евреям в этническом плане противопоставлены не украинцы и русские, а просто русские: «Евреев расстреляли где-то за городом. Чудом уцелевшие одиночки прятались в русских семьях. Русские люди охотно, не страшась, прятали мучеников: это был долг совести». Немцы в городе соприкасаются с русскими: «Русские люди раздражали их, особенно дети»[47].

Автор показывает, как в специфических условиях оккупации может происходить отчуждение от русского народа, невольный отказ от собственной русскости. Вот Тарас разговаривает с внучкой.

«Дедушка, – спросила она однажды, – а скоро русские придут?

– А ты кто же, не русская? – рассердился Тарас.

– Нет. Немецкие мы теперь. Да?

– Нет! Русская ты! И земля эта русская. И город наш был и будет русский. Надо так, Марийка, говорить: наши придут. Наши скоро придут! Наши немца прогонят. – Он учил ее этим словам, как молитве. И она знала уже, что слова эти надо держать в душе, немец их слышать не должен»[48].

Лейтмотив повести – верность России. Именно здесь наиболее отчетливо выступает перекличка с Гоголем. Если старший сын Тараса Степан с самого начала находит себя в общей борьбе – он подпольщик, – то ситуация среднего сына, Андрея, несколько иная. Попав в плен, он, женатый человек, был вытащен из-за колючей проволоки доброй сельской женщиной, некоторое время жил у нее в «примаках», а потом вернулся в родной, оккупированный немцами город. Отец проявляет суровость к сыну, пытающемуся оправдать измену жене:

«Ничего! Ничего! – зло расхохотался Тарас. – Чего, брат, с женой стесняться! России изменил, так чего уж тут жена? Только вот что я тебе скажу, Андрей. Жена простит, она существо бессловесное, кроткое. Простит ли Россия?

– А перед Россией моей вины нет... – глухо пробурчал Андрей.

– Врешь! Врешь! – закричал на него Тарас. – Всех ты обманул! И Россию, и жену, и меня, старого дурака, и мое ожидание»[49].

Жесткость отца возымела действие – Андрей не пошел по пути Андрия из гоголевской повести, сумел перейти линию фронта и добраться до своих. «Тут ему дали оружие. Он взял винтовку. Она была совсем такая же, как и та, брошенная им в кукурузу, когда сдавался немцам, — обыкновенная русская, трехлинейная, с золотистой ложей и граненым штыком». Его цель – достойно вернуться домой с оружием в руках, туда, где ждут освобождения родители и жена: «Со смертной тоской ждут, может, об Андрее и не думают, — отец проклял, жена не простила. Ждут штыка русского»[50].

Вопрос о верности России поднят и на специфически «украинском» материале. Один из персонажей повести по имени Павел, друг дочери Тараса Насти, некоторое время проводит на Правобережье и по возвращении домой описывает разнообразные методы, применяемые для совращения людей коллаборационистами из числа сознательных украинцев.

«– Видишь, там за Днепром, журналы выходят. По-русски и по-украински. Брошюры. Газеты. В них расписывается всеми колерами райская жизнь в Германии. Германия называется Европой, а вы, мол, русские, – азиаты, и вы Европы не видели и не знаете. И не смеете судить. И каждый день в этих газетах оплевывалось самое святое, что было у нас с тобой... И я читал... Понимаешь?

Она молчала и внимательно смотрела на него.

– Я все читал. Одно за другим. Я глотал это, как яд, и говорил: попробуй, отрави мою душу! Ну? И, проглотив, отбрасывал прочь. Не яд – рвотное. Тошнит, – он сплюнул. – Но были и другие брошюрки. Похитрей. Они были написаны... как бы тебе объяснить?.. Шепотком. Понимаешь? Вкрадчивым таким шепотком, в самое ухо... Они и о социализме шептали. Очень туманно, чуть слышно, но все-таки! И больше всего о культуре. Заманчивое слово! Да? Или об украинской нации. Или о миссии молодежи. И в этих брошюрах нашему брату, русскому молодому человеку, даже льстили. И это я читал. И над этим сам один думал... (…) Еще были журналы литературные. Там можно было тиснуть стихи и не на политическую тему. А так, ни о чем... Понимаешь?

– Нет, – сказала Настя.

Он засмеялся.

– И я не понимаю. Но, говорят, можно. Ну, о синем небе, о голубых глазах. Ни о чем. Некоторые писали. И кушали. А я голодал. (…) А со стен мне кричали плакаты: “Молодой человек! Тебя ждет Германия!” А петлюровские клубы распахивали двери: “Молодой человек! Иди веселись, танцуй и забудь, что у тебя душа в крови!” А желудок урчал: “Пиши стихи в журналы, ну хоть ни о чем, и кушай!” (…) Я хочу только сказать, что надо было выбирать. И я выбирал. (…) И вдруг оказалось, что дорог всего две. Тропинок, тупичков много, а дорог, Настя, только две: немцы или Россия. И я, – сказал он тихо, – я выбрал. (…) Но сперва ты вспомни: я был один. И вокруг меня волчья жизнь. И зверски голодал я. И душа и морда в крови. И шаги за спиною. И все, что я считал святым, оплевывалось каждый день. И где-то далеко-далеко Красная Армия, и даже неизвестно, есть ли она еще или нет... И я выбрал, – сказал он, не глядя на Настю, тихо и проникновенно: Большевизм. Россию. Комсомол»[51].

Это, пожалуй, самый смелый и рискованный пассаж в повести Горбатова. Ведь если абстрагироваться от «большевизма» и «комсомола», то дилемма, которая вырисовывалась перед Павликом, однозначна – с одной стороны немцы и идея «украинской нации», с другой – верность России. Интересно, что в книжных изданиях повести помещенное после слов о «двух дорогах» уточнение – «немцы или Россия» иногда снималось, хотя это мало что меняло по существу, поскольку «украинская нация» в любом случае оказывалась либо на немецкой стороне, либо становилась одним из «тупичков» [52].

Приведенные примеры вовсе не означают, что Украины в «Непокоренных» нет. Вопрос в другом – как мыслится эта Украина. Приведем еще несколько цитат. О местном художнике: «Чтобы не умереть с голоду, он писал пестрые акварельки, изображавшие украинский пейзаж, каким он никогда не был, но только это и покупали итальянские солдаты. Им нравились акварельки, намалеванные художником. Они посылали их в Италию: вот земля, которую завоевал ваш сын»[53]. О девушках, увозимых в Германию: «Плач полонянок. Он стучится в его уши. Он стучится в его сердце. Над всею Украиною звенит этот горестный девичий вопль»[54]. О людях, скитающихся в поисках пропитания для своих семей: «Из Харькова, из Полтавы, из Донбасса, из Запорожья. Артемовцы с мешком соли на тачке, кременчугцы с краденым на фабрике табаком, рубежане с банками краски. Словно все города Украины сбились на этом поле. (…) «Украина ты моя! Украина! – горько покачал головой Тарас. – Бедолаги мы с тобой!»«[55].  «Он шел дорогами и проселками истерзанной Украины и видел: запрягли немцы мужиков в ярмо и пашут на них». «А ты, Павлик, всю Украину прошел и ни партизан, ни подпольщиков не встретил?»[56] Ни одно из этих высказываний не находится в противоречии с предыдущими примерами – упоминаемая в них Украина является частью России, частью, полностью захваченной врагами и страдающей под оккупацией.

Есть, впрочем, два примера противопоставления России и Украины. Первый выглядит так: «На донских дорогах наши тачечники столкнулись с потоком из России. Появились люди из Курска, из Белгорода, из воронежских городов. Россия встретилась с Украиной, поставили рядом тачки, сели, закурили цигарки из прошлогодней сухой травы, растертой тут же на кровавых от тачки ладонях»[57]. Второй звучит очень похоже: «Это был самый северный угол его округи. Здесь Украина встречалась с Россией, границы не было видно ни в степных ковылях, одинаково серебристых по ту и по другую сторону, ни в людях...»[58] Строго говоря, иначе написать было нельзя. Великороссии более не существовало, официальный термин РСФСР звучал бы в романтическом произведении нелепо[59]. Более того, автор сумел воспользоваться вынужденным противопоставлением для того, чтобы тут же снять его, подчеркнув отсутствие подлинной границы – границы «в людях».

Отказываясь от противопоставления «украинского» и «русского» как этнического и территориального, Горбатов противопоставляет «русскому» «петлюровское» и намекает на то, что принадлежность к «украинской нации» является формой отказа от своей нации, перехода в антирусский лагерь. Отступничество от России обусловлено пакостным расчетом, трусостью, шкурничеством. Для подобного противопоставления у автора имелись серьезные основания, связанные с политикой оккупантов и действиями коллаборационистов, в частности в Донбассе. Уже весной сорок второго года об этом писал Василий Гроссман:

«Система провокаций строится главным по национальному принципу – оккупанты стараются натравливать украинцев на русских, обещая им преимущества в получении патентов на открытие частных лавок и права крупного домовладения. В Горловке комендант пытался вербовать специально украинскую полицию, издал приказ: “Все мужчины украинской национальности от 18 до 40 лет включительно должны явиться в управление бургомистра на военную службу”»[60].

Нечто подобное происходило и за пределами УССР, найдя отражение, в частности, в таком неофициальном документе, как личные дневники уроженца Донбасса Хрисанфа Гавриловича Лашкевича (р. 1860), проживавшего во время оккупации в Крыму. Приводимые в них факты и оценки прекрасно корреспондируют с оценками Бориса Горбатова, отличаясь разве что большей решительностью (писалось не для печати). Так, Лашкевич с негодованием сообщал о том, как в Симферополе местных жителей в 1942 г. активно пытались заманить в украинцы[61]. Старый русский интеллигент, малорус по происхождению, Лашкевич подробно описал и проанализировал в своем дневнике тактику немецких властей и их пособников:

«Теперь мечта немцев как будто бы осуществилась, южная часть СССР отторгнута от страны, и остается только уничтожить на этой территории всякий намек на единение с остальной страной. И вот создается украинский комитет восстановления национальности.

Приглашаются все русские, считающие себя украинцами, предъявить свои паспорта для исправления в них наименования национальности “русский” на “украинец”. А чтобы успешнее провести это предательское дело – открыли украинский магазин и объявили, что украинцам будут выдавать муку и другие продукты. Украинцам! А русским – нет! Русские – обреченные люди, им не дадут муки, на земле русского народа в привилегированном положении оказываются украинцы, для которых откуда-то, очевидно от доброго дяди, достается мука.

Украинцы не желают делить судьбу русского народа. Русский народ должен погибать в одиночку: какое дело украинцам до русского народа! Вот какой смысл имеет создание украинского комитета и украинского магазина. Расчет на низкие инстинкты низменных душонок оказался верным: голодающее население понесло свои паспорта и за муку продавало свою национальность – по древнему сказанию о чечевичной похлебке.

В украинцы записывались люди, которые сами и отцы которых никогда не видели земель Украины и которым при других обстоятельствах и в голову бы не пришло обратиться в украинцев»[62].

Из изложенного Лашкевичем ясно, что разделение на «русских» и «украинцев» в Симферополе определялось не «этнической» принадлежностью, а наличием или отсутствием совести. Это подкрепляется примером. Некто Т.[63], «происхождением из центральной полосы РСФСР, никогда не бывавший на Украине, не знающий абсолютно ни одного украинского слова, всегда значившийся по паспорту, как и его отец и мать, русским, записался украинцем. Основанием для украинизации ему послужила фамилия». Противоположный пример – семья К. («типичные украинцы»), где «глава семьи, его жена и старший сын, подросток 17 лет категорически отказались» объявлять себя украинцами, «объясняя это тем, что такое действие будет предательством по отношению к русскому народу. К. говорит так: “Теперь нам, русским, нужно объединяться для спасения или всем вместе помирать. Чем наша семья лучше других?”» Лашкевич восхищенно замечает: «Вот как говорит необразованный рабочий, семья которого находится в непрерывной нужде. (…) К моему удовлетворению, таких лиц немало у нас».

Однако вернемся к Горбатову. Измена России имеет много аспектов. Не случайно заметное место в «Непокоренных» занимает тема сексуального коллаборационизма. Писатель целиком приводит довольно длинную народную песню под названием «Позор девушке, гуляющей с немцем»[64]:

«Молодая девушка немцам улыбается, / Позабыла девушка о своих друзьях… (…) Лейтенанту-летчику молодая девушка / Со слезами верности весною поклялась, / Но в пору тяжелую сокола забыла ты / И за пайку хлеба немцу продалась. / Под немецких куколок ты прическу сделала, / Красками накрасилась, вертишься иглой, / Но не нужны соколам краски твои локоны, / И пройдет с презрением парень молодой (…)»[65].

Статус немецкой шлюхи, как и статус «сознательного украинца», автоматически предполагает сознательный отказ от национальности, русскости:

«Он [Тарас] присматривался к Настиным подругам строго и придирчиво. Всякие были, хорошие и плохие. Но одну он люто невзлюбил, Лизку. Впрочем, она уже называла себя Луизой.

Когда Тарас впервые заметил и разглядел это взбалмошное существо, он от удивления даже рот раскрыл. И наряд на Луизе был какой-то пестрый, крикливый, и юбка выше колен, и прическа какая-то не русская — белобрысые локоны как-то смешно и нелепо скручены на лбу, — и все в ней было и не русское, и не немецкое, а какое-то обезьянье»[66].

В контексте повести поведение девиц, которые «немцам улыбаются», и деятельность ренегатов из числа «сознательных украинцев» суть явления одного порядка – мысль, в период войны совершенно очевидная для большинства жителей Одессы, Николаева, Херсона, Киева, Харькова, Донбасса или Крыма. (В этом отношении произведение Горбатова не утратило ни свежести, ни актуальности – и даже приобрело в последние годы еще более острое звучание[67].)

Примечания см. в след. записи

Comments